Крестовый отец - Александр Логачев

И опять зуболомный лязг отпираемых засовов. Время выбрано само ненавистное и сумрачное, как тяжелое похмелье — два часа до подъема. Растревоженные обитатели камеры подслеповато щурились, уже обречено догадываясь, что это не кошмарное наваждение, что мучительные пытки продолжаются.

В камеру, где и так не продохнуть, ввалился десяток дубарей.

— Подъем! — надсаженным голосом заорал прапор Заруба, будто недорезанный, — Вдоль шконок выстроиться!

Куда денешься? Люди слазят со второго яруса, выходят из проходов, выползают из-под первого яруса шконок. Малохольный свет подчеркивает серость изможденных лиц.

У прапора в руках толстая папка, у прапора тоже красные с недосыпу зеньки, в которых плавают светлячки ненависти:

— Внимание! Повторяю один раз, чтоб потом тупые вопросы не задавали! В соответствии с распоряжением заместителя по воспитательной части полковника Родионова проводится опрос. Согласны ли временно содержащиеся в «Углах» своими силами на территории учреждения построить православную часовню? Ответы принимаются в письменном виде.

Люди в камере так измотаны, что оставляют новость без комментариев, хотя каждому есть что сказать трехэтажным матом. Прапор подступает к крайнему следняку.

— Лебедев Николай Сергеевич. Сто семьдесят вторая, — глухо спросонья бормочет тот.

Прапор не спеша распахивает папочку и вместе с авторучкой протягивает бедолаге:

— Если согласен, — снижая обороты, переходит он с крика на приемлемый звук, — Расписываешься здесь, — тычется в бумагу авторучка, — Если не согласен, расписываешься в этом месте. — голос старшего прапора Зарубы скатился до елейности. Типа и самому ему эта процедура катком по мозолям. Приказали, вот и ерзает, а виноват во всем замполит.

Бумага сверху испачкана отпечатанным на допотопной машинке текстом, а внизу как раз вдосталь места для росписей. Зашуганый Николай Сергеевич покорно расписывается, абы где.

Прапор, прежде чем перейти к следующему сокамернику, вычленяет из папки подписанный опросный лист. Оказывается, тот через скрепку соединен с другой бумажкой, только совершенно чистой. А между ними проложена копирка.

Отсоединив чистый лист с откопиренной подписью Лебедева, прапор эту ценную бумажку передает выглядывающему через плечо помощнику со старшинскими погонами. А основную бумажку с машинописной лабудой и оригиналом подписи демонстративно сминает и швыряет к унитазу.

Вот теперь у старшего прапора Зарубы не притворное сочувствие на роже обозначивается, а искреннее злорадство. Типа, подцепил он первую глупую рыбку на крючок. Подпись на чистом листе — это не хухры-мухры. Любую пакость туда можно записать, и типа подписант с этим согласился. Когда прапор сует ручку следующему сокамернику, тот прячет руки за спину.

— Бельдыев Чингиз Иванович, двести первая, прим «Б». Не православный. Мне часовня до балды.

Прапор скрипнул зубами, но без комментариев двинул дальше.

— Осужденный Савкин Олег Анатольевич. Шесть лет по семьдесят седьмой. Пребываю до утверждения приговора. Подписаться не могу — не грамотен. — не пасуя, на Зарубу смотрят такие искренние глаза, что тут же хочется садануть в челюсть.

— Ну да, не грамотен, — попытался согнуть Савкина в дугу одним взглядом прапор, — А кто три жалобы за неделю на нарушение норм содержания накатал? Не ты ли?

— Точно, гражданин начальник, я, — вроде как уступил, согласился Савкин, — Только все одно неграмотный я. Это ангел моей рукой водил. А что там в жалобах содержится, я даже не знаю.

— Ну, так пусть и сейчас за тебя ангел подмахнет. Ну!? — требовательно придвинул раскрытую папку и авторучку прапор.

Остальным в камере даже интересно, как Савкин, то есть Сова, отмажется. Не простой человек Сова, семьдесят седьмую ему пришили, а мокруха осталась не доказана. Гражданин Савкин похрустел пальцами, однако по размышлении авторучку принял. И тут только вышколенная реакция стоящих по бокам сослуживцев спасла старшего прапора, хотя и сам он был настороже.

Зажав авторучку в руке как нож, Сова попытался садануть прапора в выкаченный налитый кровью глаз. Тяжелый кованный сапог заехал справа Савкину по коленной чашечке. Другой тяжелый кованный сапог слева заехал Савкину под дых. Далее Савкина развернули и шваркнули мордой об ребро шконки.

И, не давая оклематься, поволокли на выход.