Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

В тёмных глазах тётки что-то промелькнуло — не осуждение, скорее понимание, смешанное с горечью.

— И вот теперь… — Ольга перевела дыхание, подбирая слова для самой страшной части рассказа. — Теперь Мила мертва. Её задушили в её комнате. Алина в больнице, на неё напали. А я… за мной тоже приходили, но сосед успел вмешаться.

Она подняла взгляд на тётку, ища реакцию, но Клавдия оставалась непроницаемой.

— Меня вызвали на Лубянку, — продолжала Ольга. — Майор Терняев, из госбезопасности. Он всё знает — про Кривошеина, про «Гетеру», про всех нас. У него были фотографии, документы с моей подписью… Он сказал, что это была не просто… не просто развлечение для чиновников. Что Кривошеин собирал компромат на важных людей. Что за этим стоит кто-то очень влиятельный.

Она прервалась, сглатывая комок в горле.

— И теперь этот кто-то убирает свидетелей. Милу убили. Алину пытались убить. Меня тоже. И я не знаю, что делать, тётя Клава. Мне страшно. Если я вернусь в Москву, они найдут меня. Если останусь здесь, найдут нас обеих.

Ольга умолкла, обессиленная признанием. Все эти годы она носила в себе эту тайну, эту грязь, этот страх — и вот теперь выплеснула всё единственному близкому человеку. Что скажет тётя Клава? Прогонит? Осудит? Пожалеет?

Клавдия Антоновна медленно поднялась, подошла к старому буфету и достала бутылку тёмного стекла с мутной жидкостью. Налила немного в свою кружку с остатками травяного настоя, затем — в кружку Ольги.

— Выпей, — сказала она, возвращаясь на место. — Это не водка. Моя настойка, на калгане. Силы даст.

Ольга послушно сделала глоток и тут же закашлялась — крепкая, горькая жидкость обожгла горло. Но следом пришло тепло, разлившееся по телу, и странное, почти забытое чувство защищённости.

Клавдия снова села напротив, сложив руки на коленях. Лицо оставалось бесстрастным, но в глазах появилась новая глубина, словно она заглянула куда-то далеко, в тёмные воды, видимые только ей.

— Я знала, что рано или поздно это случится, — сказала она наконец, поправляя платок на голове. — Власть всегда берёт своё, но и отдаёт, если знать, как просить.

Клавдия Антоновна поднялась, движения её обрели новую собранность, словно принятое решение наполнило старое тело скрытой силой. Она прошла к дальнему углу комнаты, где в тени шкафа стоял старый сундук, покрытый вышитой скатертью с потускневшим узором. Ольга наблюдала за тёткой, ощущая, как в комнате меняется воздух — становится плотнее, тяжелее, будто невидимые струны натягиваются между углами избы.

— Придётся посмотреть глубже, — проговорила Клавдия, поднимая крышку сундука. — Одними разговорами делу не поможешь.

Она достала свёрток тёмной ткани, аккуратно развернула его на ладонях. Внутри лежал чёрный платок, расшитый по краям красными нитками — старинный, с выцветшим узором, но всё ещё хранящий тот особый блеск, которым отличаются вещи, передаваемые из поколения в поколение. Запах нафталина и сухих трав усилился, заполнив комнату.

— Нужно знать, куда идти, — продолжила тётка, не глядя на Ольгу. — И с кем говорить.

Клавдия расстелила чёрный платок на столе, разгладив каждую складку длинными, узловатыми пальцами. Затем выдвинула ящик комода и извлекла две свечи — не обычные хозяйственные, а тонкие, восковые, жёлтого цвета, с едва заметными бороздками по бокам, словно кто-то царапал их ногтем.

— Подержи-ка, — она протянула свечи Ольге.

Воск был тёплым, словно хранил в себе частицу живого огня даже в погасшем состоянии. Ольга почувствовала, как свечи чуть подрагивают в пальцах — или это дрожали её собственные руки?

Тем временем тётка достала из буфета две небольшие медные подставки, потемневшие от времени, с узором из дубовых листьев, повторяющим мотивы на наличниках дома. Установила их по разные стороны чёрного платка, забрала свечи из рук Ольги и поставила в подставки.

— В шкафу, на второй полке, — сказала она, указывая на буфет, — серебряная миска. Принеси.

Ольга поднялась и подошла к шкафу. Осторожно открыла дверцу — пахнуло застоявшимся временем и чем-то терпким. Миска стояла точно там, где указала тётка — небольшая, с потускневшими стенками, покрытыми пятнами окисления. Ольга взяла её двумя руками, удивляясь тяжести.

— Поставь перед платком, — скомандовала Клавдия, зажигая спичку.

Огонёк коснулся фитиля первой свечи, затем второй. В то же мгновение электрический свет в комнате словно потускнел, уступая место древнему, живому огню. Свечи горели ровно, без малейшего колебания, несмотря на сквозняки — старые рамы едва ли могли защитить от январского ветра.

Тётка вышла и вернулась с маленьким глиняным кувшином, от которого поднимался едва заметный пар. Она налила воду в серебряную миску — та наполнилась едва ли наполовину. Вода была прозрачной, с лёгким голубоватым оттенком.

— Колодезная, — пояснила Клавдия, заметив взгляд Ольги. — Три дня назад на убывающую луну набрала.

Она снова отошла к комоду и вернулась с белым яйцом, которое держала бережно, словно оно было хрустальным.

— Ты сама знаешь, что сейчас увидишь, — проговорила тётка, глядя не на Ольгу, а куда-то сквозь неё. — Люди называют это по-разному — кто гаданием, кто ворожбой, кто бабьими сказками. А я называю просто — смотрение. Смотрю в воду, а вода показывает то, что есть.

Ольга невольно поёжилась. В детстве она часто слышала от бабушек в деревне о подобных ритуалах, но никогда не видела их сама. Что-то в ней — городской, образованной, комсомольской — противилось этим пространственным пережиткам. И всё же сейчас, в полумраке избы, освещённой лишь свечами и тусклым электрическим светом, древнее казалось более реальным, чем современное.

Клавдия обошла стол и встала напротив Ольги, так что миска с водой оказалась между ними. Яйцо она держала в правой руке, а левой медленно чертила круги над водой, словно размешивая невидимое варево.

— Чистая вода, светлые мысли, — проговорила она нараспев, и голос изменился, стал ниже, глубже. — Что было, что будет, что есть — покажи. Дороги тёмные, тропы светлые. Кто друг, кто враг, кто поможет — открой.

Ольга не могла оторвать взгляда от рук тётки — узловатых, с выступающими венами, но двигающихся с удивительной плавностью. Было в этих движениях что-то гипнотическое, словно Клавдия не просто водила руками над водой, а плела невидимую сеть.

Тётка вдруг остановилась, глубоко вздохнула и одним быстрым движением разбила яйцо над миской. Белок и желток упали в воду с лёгким всплеском. Ольга невольно подалась вперёд, вглядываясь в миску.

Белок не растворился, как можно было ожидать, а начал растекаться причудливыми формами, образуя тонкие нити, арки, купола. Желток опустился на дно, но не лёг бесформенной массой, а словно застыл странным, асимметричным шаром с одной удлинённой стороной.

В комнате