Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

— Проснулась? — голос тётки раздался от двери. Клавдия стояла там, уже одетая, с полотенцем через плечо. — Умывайся и к столу. Завтрак готов.

Ольга быстро оделась, умылась холодной водой из металлического таза. Капли стекали по лицу, окончательно прогоняя остатки сна. На столе уже дымились щи, стояла тарелка с чёрным хлебом, масло в глиняной маслёнке.

— Ешь, — сказала Клавдия, кивая на еду. — Сытым легче думается.

Ольга взялась за ложку. Щи оказались удивительно вкусными — густыми, наваристыми, с тем особым ароматом, который бывает только у еды, приготовленной в печи.

— Я решила, — сказала она, отламывая кусок хлеба. — Позвоню Маленкову. Сегодня же. Как только вернусь в Москву.

Клавдия кивнула, словно другого решения и не ждала.

— Правильно. Только помни: с властью говорить нужно на их языке. Не умоляй, не плачь. Предлагай обмен — ты ему, он тебе.

— Он может отказать, — тихо сказала Ольга.

— Может, — согласилась тётка. — Но, если бы не хотел помочь — не дал бы телефон. У таких людей случайностей не бывает.

После завтрака Ольга собрала вещи. Тётка дала ей с собой узелок с едой — «в дорогу». А ещё — маленький мешочек, пахнущий травами.

— Держи при себе, — сказала она, вкладывая мешочек в ладонь Ольги. — От дурного глаза.

У калитки они остановились. Утреннее солнце уже поднялось над лесом, заставляя снег искриться. Воздух был чист и прозрачен, как бывает только в морозные зимние дни.

— Спасибо, тётя Клава, — сказала Ольга, чувствуя комок в горле. — За всё.

Женщина неожиданно притянула её к себе, обняла крепко, по-матерински.

— Держись, Оленька, — сказала она, и в голосе впервые прозвучала настоящая тревога. — Времена сейчас смутные. Власть меняется, а когда власть меняется — кровь льётся. Будь осторожна.

Племянница кивнула, не в силах произнести ни слова. Затем повернулась и пошла по тропинке к станции, чувствуя спиной взгляд тётки. Внутри зрело новое чувство — спокойная и твёрдая решимость. Она больше не была беспомощной жертвой. Теперь у неё был план. И, возможно, союзник.

Впереди, за заснеженными полями и перелесками, лежала Москва — огромная, холодная, опасная. Город, который мог стать для неё либо могилой, либо началом новой жизни.

Глава 13

Телефонная будка на Ярославском вокзале встретила Ольгу холодным стеклянным коконом, пропахшим табаком и чужими разговорами. Монетка в пальцах казалась ледяной, хотя всю дорогу от Мамонтовки она сжимала её в кулаке. Номер, который собиралась набрать, отпечатался в памяти с той осенней ночи в бане Ново-Огарёво — не на бумаге, а глубже, там, где хранятся вещи, способные изменить судьбу.

За стеклом будки шла обычная вокзальная жизнь — женщины с тяжёлыми чемоданами, обвязанными бечёвкой, парни в ватниках, спешащие на электричку, милиционер, лениво прохаживающийся вдоль платформы. Ольга видела их словно через мутную воду — размытые фигуры, чьи жизни текли по простым и понятным руслам.

Монетка звякнула, падая в щель автомата. «Гетера» глубоко вздохнула и начала набирать номер. Диск крутился с тихим жужжанием. Одна цифра, две, три… Пальцы дрожали, соскальзывая с никелированной поверхности.

Один гудок, второй… Ольга прислонилась лбом к холодному стеклу. На улице было минус пятнадцать, но ей казалось, что она горит изнутри.

— Слушаю, — раздался в трубке мужской голос, неожиданно быстро, будто на том конце провода ждали её звонка.

— Добрый день, — девушка на мгновение запнулась. — Меня зовут Ольга Литарина. Я хотела бы поговорить с Георгием Максимилиановичем. Он давал мне этот номер.

Секунда тишины.

— Одну минуту.

Ольга сжала трубку так, что побелели костяшки пальцев. Сквозь стекло она видела, как по перрону проходит группа школьников — в одинаковых шапках с помпонами, с портфелями, под предводительством строгой учительницы в очках. Обычный зимний день, обычные люди, идущие по своим обычным делам.

— Литарина? — новый голос, знакомый до мурашек. — Это действительно вы?

— Да, Георгий Максимилианович, — студентка почувствовала, как пересыхает во рту. — Вы сказали, что я могу позвонить, если…

— Где вы сейчас? — перебил Маленков. В голосе не было ни удивления, ни раздражения — только деловитая собранность.

— На Ярославском вокзале. В телефонной будке.

— Оставайтесь там. За вами приедут, — короткая пауза. — Через пятнадцать минут у главного входа будет чёрная «Победа». Номер «МОС 17–41». Садитесь и не разговаривайте с водителем.

— Но я хотела…

— На даче поговорим, — снова перебил Маленков. — Не по телефону.

Щелчок — разговор окончен. Ольга медленно положила трубку. Всё произошло слишком быстро, слишком гладко. Словно Маленков ждал её звонка и был готов к нему.

Выйдя из будки, она осмотрелась. Площадь трёх вокзалов гудела — трамваи звенели на поворотах, высекая искры из обледеневших проводов, красно-жёлтые вагоны протискивались между очередями на стоянке такси и торговцами пирожками, укутанными так, что видны только глаза. Серое небо нависало над городом, обещая снегопад. Ольга поправила воротник пальто и направилась к главному входу.

Пятнадцать минут тянулись бесконечно. Она стояла, прижавшись спиной к колонне, вспоминая, что говорила тётка: «С властью говорить нужно на их языке. Не умоляй, не плачь. Предлагай обмен — ты ему, он тебе».

Что она может предложить Маленкову? Информацию? Но какую ценность для него могут иметь сведения о Кривошеине и его «литературных вечерах»?

Тихое урчание мотора вывело её из задумчивости. Чёрная «Победа» подъехала к тротуару — вылизанная до блеска, с тонированными стёклами и знакомым номером. Дверца распахнулась, но водителя Ольга не видела — только тёмный силуэт за рулём.

Она замешкалась. В голове пронеслась мысль — а что, если это ловушка? Что, если её отвезут не к Маленкову, а куда-то ещё? На Лубянку? В подвал, где бесследно исчезают люди, задающие неудобные вопросы?

Но отступать было некуда. Ольга сделала глубокий вдох и шагнула к машине.

Внутри было тепло и пахло кожей. Водитель — молодой мужчина с военной выправкой, в тёмном костюме и кепке — не повернулся, только молча кивнул. Машина тронулась, влившись в поток транспорта.

Ехали молча. Водитель не задавал вопросов. Ольга смотрела в окно на зимний город. Москва лежала под снежным покровом. Улицы, деревья, скамейки — всё казалось мягче, округлее под слоем снега.

Машина свернула на Садовое кольцо. Перед глазами поплыла панорама центра — сталинские высотки, вгрызающиеся в низкое небо, монументальные здания министерств. Люди на тротуарах казались крошечными рядом с этими каменными громадами — маленькие фигурки, втянувшие головы в плечи от холода.

В памяти всплыла та ночь в бане. Жаркая парная, запах мокрых дубовых веников, полумрак. И Маленков — грузный, с белым полотенцем на коленях, с каплями пота на