Единственная дочь - Анна Снокстра

«Простите, я не мог больше притворяться».

На полу валяется телефон, соскочивший с рычага. Я замечаю окровавленный кусочек черепа на кремовом ковре рядом с моей ногой. Маме это очень не понравится; от него наверняка останется пятно.

У меня темнеет в глазах. Все кажется холодным. Я отворачиваюсь, прислоняюсь к стене. Мои мышцы слабеют, и я понимаю, что соскальзываю вниз по стене, но не могу ничего сделать. Я просто падаю. Слышу гулкий звук, когда ударяюсь головой о половицы, но ничего не чувствую. Я вижу перед собой мачеху – какой запомнила ее в тот вечер, когда сбежала. Лицо перекошено от злости, по виску бегут капли пота. Она кричит, и слюна брызжет во все стороны.

Она хотела, чтобы я отправилась в тюрьму. Она была счастлива, что я не буду частью ее новой семьи. Я не хотела толкать ее. Но неожиданно она оказалась у меня под ногами. Посудомоечная машина была открыта, и мачеха упала боком, задев торчащим животом самый угол. Раздался невыносимый треск. Она перекатилась на спину. В промежности на ее бежевых штанах для беременных растеклось красное пятно.

Я пытаюсь сосредоточиться на дыхании. Вдох, выдох. Не останавливаться. Вдох, выдох. Просто продолжать дышать, и все будет в порядке. Я смотрю вокруг, контуры становятся более отчетливыми. Голова начинает мерзнуть в том месте, где соприкасается с полом. Я чувствую запах лимонного чистящего средства для полов и дым; запах дыма усиливается. Передо мной по полу стелются молочные клубы дыма.

Я заставляю себя подняться, прогоняя только что увиденные образы. Просто фокусируюсь на дыхании. Вдох, выдох. Дым идет из постирочной комнаты. Я прижимаюсь к стене и, пошатываясь, продвигаюсь в сторону дверного проема. На звук стиральной машины, вращающей мой халат. Сначала я ничего не могу там разглядеть. Тонкие струйки дыма поднимаются из-под двери, соединяющейся с гаражом.

В тишине я слышу голос матери. Она говорит, потом умолкает и снова продолжает. Как будто в доме есть кто-то еще, но я не слышу другого голоса. Я со всей силы прикусываю губу. Боль пронзает меня, перебивая тошноту. Уставясь себе на ноги, я подхожу к отцу. Я не смотрю на его лицо; не раздумываю, не сомневаюсь. Я вырываю ружье у него из рук. И ощущаю теплую кровь у себя на ладони. Изо рта против воли вырывается рыдание, но я подавляю чувства и смотрю на ружье. Я никогда не держала в руках оружия. Один его край отпилен неровно; наверное, отец сам его сделал. На мгновение я представляю, как он в своем сером офисном костюме выпиливает обрез.

Прислушиваясь, я иду в сторону кухни.

– Все в порядке, милый. Не волнуйся.

Пауза.

– Да, я останусь здесь.

Пауза. Мне кажется, я слышу что-то тихое, едва различимое.

– Да. Конечно.

Я подхожу ближе. Я действительно что-то слышу. Другой голос. Мужской голос говорит мягким низким шепотом. Я делаю шаг в кухню. Мама стоит там одна, опустив руки в мойку.

– Мама?

Она оборачивается и улыбается. Она даже не смотрит на ружье у меня под мышкой.

– Да, милая?

– Кто здесь?

– О чем ты?

– Только что. Я слышала чей-то голос. Здесь кто-то еще.

– Не будь глупенькой, дорогая. Они всегда здесь.

– Кто?

– Твои братья.

Что-то тяжелое бьет меня в затылок. Ослепленная болью, я падаю на пол.

– Эй, это была моя очередь!

– Я просто хотел отыграться за прошлый раз.

– Ага, только тебе понадобилось десять лет.

Вокруг меня гудят голоса братьев. Я не могу их различить. Они звучат одинаково, как будто кто-то разговаривает сам с собой. Пытаюсь открыть глаза – оказывается, они уже открыты. Но я ничего не вижу. Только расплывчатые очертания, двигающиеся в молочной белизне.

– Заткнись!

– Нет, это ты заткнись!

– Не ссорьтесь, мальчики. – Спокойный голос мамы.

– Где отец?

– Он спит.

– Снова пьяный, да?

Шарканье ног. В горле у меня жжет, но я не могу кашлянуть. Чувствую, как из-под мышки у меня вынули ружье.

– Бекки, Бекки, откуда у тебя это?

– Мы не жалуемся, Бекки. Мы впечатлены. Уходит маленькая девочка Бекки, а возвращается солдат Джейн.

Оба смеются. Потом один подходит ближе, я чувствую его тепло.

– О, я так скучаю по Молли, – говорит один из близнецов – думаю, Эндрю – высоким девчачьим голосом. Он близко, совсем рядом со мной. – Зачем тебе понадобилось угрожать нам, Бек?

– Ты рассказала что-нибудь Винсу?

– Если рассказала, то мы убьем тебя!

– Разве мы не собираемся и так ее убить?

– Заткнись! Ей не нужно этого знать.

Я чувствую, как нога поддевает мою голову, приподнимая подбородок.

– Так что ты ему сказала?

Я не могу говорить. Я хочу, но не могу.

– Скажи нам! – Пинок в бок и снова глубокая сильная боль.

– О, пожалуйста, мальчики. Пожалуйста, оставьте ее в покое! – говорит мама.

Молчание.

– Что мы тебе сказали, мама?

Молчание.

– Какое правило?

– Не перечить, – отвечает она.

– Правильно. – Я слышу, как он ухмыляется.

– Так что ты скажешь, если кто-нибудь спросит?

– Мальчики тут ни при чем. – Ее голос понижается, в нем звучит боль, когда повторяет заученные наизусть фразы: – Они уже зарегистрировались на рейсы. Это, должно быть, моя дочь. Она психически больная.

– Молодец, мама.

– Давайте выбираться отсюда. – Один из них кашляет.

– Ты останешься здесь, – обращается ко мне другой. Затем я слышу, как задняя дверь открывается и хлопает, и они перепрыгивают через забор. Потом наступает тишина. Глубокая, мертвая тишина. Белая пелена становится гуще, и я чувствую, что снова теряю сознание.

Пелена начинает тускнеть, и я не сопротивляюсь темноте. Вместе с ней я погружаюсь в забвение.