Два сына одного отца - Марина Болдова

Останется, так сказать, его след в истории первой городской больницы. Глядишь, после его смерти назовут этот корпус «имени Березина».

Березин вошел в приемное отделение. «Так… санитарка вконец обленилась. Еще и за этим я должен следить?» — он оглядел не убранное помещение.

— Где поломойка? — гаркнул во все горло. Когда бывал раздражен, выражений не выбирал.

Вокруг тут же забегали, замелькала швабра, каталку, брошенную посреди холла, откатили к стене. Березин походя показал кулак сестре-хозяйке, робко высунувшей голову из бельевой.

В его приемной на первый взгляд никого не было.

— Есть кто живой? — ехидно спросил он.

— Ой, Владимир Сергеевич, вы вернулись. — Светик, дочка заведующей гинекологическим отделением Алевтины Петровны Ващенко, которую мама пристроила к нему в секретари, вылезала из-под стола.

— Что потеряла?

— Ничего, — почему-то смутилась Светик.

— Не ври начальству. Не поймет.

— Кто не поймет? — окончательно стушевалась девушка.

— Начальство, вот кто, — недовольно пробухтел Березин. «И чего я взъелся на малышку? Какая мне, на фиг, разница, что она делала под столом?» — он потянул на себя ручку двери своего кабинета.

— Владимир Сергеевич. К вам заходила Елена Владимировна Соколова, — вспомнила Светик о своих обязанностях.

— Когда?

— В двенадцать двадцать три, — заглянула Света в свои записи. Это качество его секретарши доводило Березина до бешенства. Вроде б ничего плохого в такой точности не было, но Березин считал, что его приемная не казарма, а девушка не должна в принципе говорить на казенном языке.

— Хорошо, спасибо.

Значит, Ляля была здесь. Он так и думал, что она зайдет, когда смылся на стройку. Специально сбежал, судя по времени, за десять минут до ее появления в приемной. Вот так ее чувствовал. Он боялся, что она и на площадку может притащиться. И тогда объяснений не избежать. А он не готов. Так до последнего дня и дотянет. Но она не пришла, слава богу. А вот Галина доковыляла. Усталая, раздавленная. Опять-таки по Лялиному поручению. Но он отказался от приглашения. Как с ней говорить, если там муж будет и другие? Этот разговор должен быть особенным. Он готовился к нему — …надцать лет!

«О господи! Какой же я осел! Не приеду сегодня к ним, не простит… Буду отлучен от дома навсегда. И от нее. Переведет махом в разряд добрых приятелей: это те, с кем можно трепаться о погоде и политике. Вежливый кивок при встрече, улыбка, при которой молчат глаза, и холодное, отстраненное пожатие руки. Не хочу! Но как же подготовка к разговору, тому самому, решающему? Хрен с ней, с подготовкой этой!» — Березин вышел в приемную.

— Света, будь добра, закажи букет.

— Елене Владимировне? Садовые ромашки?

— Да, — коротко ответил Березин. Ему не очень нравилось, что девушка, кажется, о чем-то догадывается. Не ее это дело, его личная жизнь, ох не ее!

* * *

Навесив на лицо улыбочку, казавшуюся ему самому приторной, с букетом в мелко дрожащей руке, он ждал, когда ему откроют дверь. Дискомфорта добавила новая шелковая рубашка, купленная в воскресенье в бутике «Эгоист». Березин любил свои вещи, подолгу, иногда по нескольку лет, донашивая джинсы до натуральных дыр, а рубашки до состояния марлевой тряпки. Новые вещи вызывали в нем страх. Зачем он сейчас облачился в эту английскую хламиду, широко нависающую над ремнем его старых брюк, он себе объяснить не смог.

— Березин… А мы тебя уж и не ждали. — Ляля напряженно и без улыбки вглядывалась в его лицо.

«Что-то не то. Не так она должна была меня встретить. Ругать должна или насмешничать по обыкновению. Но не надо так на меня смотреть, пожалуйста», — попросил он глазами, а губы уже несли какую-то чертову ахинею.

— А я вот так, нежданно. Так пустишь или уходить мне уже? Могу и уйти. Или все ж пустишь?

— Березин, остановись, не болтай лишнего. — Ляля посторонилась, пропуская его в квартиру. Она по-прежнему была непривычно серьезна. И он вдруг понял. Докривлялся! Стыдобища… Не прокатит более шутовской тон. Не выкрутиться ему в этот раз. Стало жарко от макушки до пят. А потом отхлынуло. Букет полетел на пол. Он сделал всего полшага, нет, даже четверть, а Лялина голова уже касалась его груди, в которой бешено ухало его изболевшееся по ней сердце.

— Я не могу уехать, не попрощавшись. Я умру тогда в пути. Я и там, скорее всего, долго не протяну. Ведь там — это без тебя. И остаться нет сил. Да и поздно. Все бумаги оформлены. Эйтель через неделю приедет, а потом я с ним — в Германию, — все это он говорил, легко целуя ее волосы, вдыхая на паузах ее запах, запоминая ее лицо руками, словно слепой.

— Пойдем, — Ляля мягко отстранилась. — У нас с тобой еще будет время…

Она сказала это твердо, убеждая его и веря себе сама. И он поверил. Кивнул, руки опустил. Шагнул вперед.

— Но только не знаю, где и когда, — добавила она очень тихо.

Березин последних ее слов уже не услышал…