Сама виновата - Мария Воронова

Не верят… Что ж, рассказ Волковой действительно похож на сплетню. Без имен, без доказательств, какой-то глупый навет. Так же, впрочем, как и Полинина история.

Клевещут холопки на барина, вот и все. Зачем только им свободу слова дали, когда таких надо на конюшне пороть, и пусть ноги хозяину целуют, что не до смерти. А эти хамки в суд приходят и рассказывают о тайных страстишках великих людей, совсем стыд потеряли! Должны понимать, что Пахомов, как жена Цезаря, вне подозрений.

Ирина посмотрела в зал. Кислые, насупленные лица. Интересно, сколько завтра жалоб на нее полетит во все инстанции? А может быть, и нет… Утро вечера мудренее, догадаются ребятки, что если фигура Пахомова слетит с пьедестала, то освободится место для другого, которое надо вовремя занять, а не мстить тому, кто тебе его расчистил.

Но это будет завтра, а сегодня публика в зале полна сословного негодования.

Подумав немного, Ирина решила допрос матери проводить тоже в закрытом режиме. Хоть немного ей полегче будет.

* * *

После выступления в суде Полина была как пьяная. Смутно помнила, как люди подходили к ней, кидали: «Мразь», – и кое-что похуже, но быстро подскочил парень с раскосыми глазами, сказал: «Спокойно, граждане, расходимся», – и вокруг нее чудесным образом возникло пустое пространство. Как сквозь сон, она слушала показания свидетельницы про Таню и думала, что все тайное рано или поздно становится явным. Девочки давно нет и как будто не было, ее маму запугали до полусмерти, все хвосты подчистили, а живут в глухой деревне милиционер с женой, которые в нужный момент встанут на защиту правды.

Потом судья приказала покинуть зал, и молодой человек отвел Полину в пирожковую и взял ей сладкий чай и огромную булку, так упоительно пахнущую свежеиспеченным тестом, что Полина тут же вцепилась в нее зубами.

– До конца будете? – спросил он, жадно уписывая такую же булочку. Сахарная пудра сыпалась ему на воротник.

– А вы?

– Могу отвезти вас домой, но хотелось бы остаться.

– Мне тоже. Я подожгла этот бикфордов шнур, так интересно, рванет – не рванет.

– Зная Олю, уверяю вас, что рванет.

– Хорошо.

– Вы это… – парень потупился, – не переживайте о том, что было. Вина, все такое… Это не ваш случай.

– Да?

– Вы были маленькая. Бывает, за дитем недоглядят, и он схватится за горячую сковородку, так не он же в этом виноват.

– Но шрамы-то остаются у ребенка.

– Они заживают со временем. Вот мне недавно нос своротили, думал, урод останусь, а прошел месяц, и сейчас уже не заметно совсем.

– Вообще-то заметно.

– Да? – не расстроился опер. – Ладно, неудачный пример.

– Вы не волнуйтесь за меня, я в порядке.

– Ешьте тогда булочку.

Полина улыбнулась и вдруг очень отчетливо вспомнила, как перед школой ходила с папой к глазному врачу, и когда выяснилось, что капли для проверки зрения можно капать только после еды, они отправились в точно такую же пирожковую и ели там сосиски в тесте, еду, строго запрещаемую мамой, а потом папа еще купил ей лимонад «Золотистый». Капли действовали целых два дня, все расплывалось перед глазами, но главный ужас состоял в том, что невозможно было читать, а это представлялось маленькой Полине хуже смерти. Кажется, папа тогда прогулял работу, чтобы весь день читать ей вслух…

Полина вышла из кафе и побрела по набережной в поисках телефонного автомата. Скорее всего, папа не захочет ее знать после такого долгого перерыва. Естественно, пока дочь была на коне, то отец не нужен, а как попала в беду, так сразу примчалась: «Папа, спаси!»

Что ж, она это заслужила. Еще много лет назад, когда слушала липкие от патетики речи Пахомова, что отец предал их с мамой, а благородные люди не должны прощать такое. Ах, как жадно она глотала эту наживку, как соглашалась с каждым словом замечательного Василия Матвеевича!

Но и папа заслужил узнать о сегодняшнем выступлении дочки от нее самой, а не от доброжелателей.

В первом телефоне была с мясом оторвана трубка, а второй работал, хотя и слегка пованивал.

– Да. – Она так давно не слышала папин голос, что с трудом узнала его.

– Это Полина.

– Ох, доченька, как я рад тебя слышать!

– Правда?

– Ну конечно.

Она всхлипывала в трубку, не зная, что сказать.

Они думали, что опоздают, но закрытый допрос все продолжался.

В коридоре было почти пусто, только на банкетке сидела соседка Фельдмана.

Полина устроилась рядом. Женщина достала из кармана карамельку, Полина обычно такие не ела, а тут взяла, с трудом отлепила фантик и положила конфетку в рот. Оказалось похоже на камешек с острыми углами. Соседка сказала, что вдова демонстративно покинула здание, заявив, что не желает участвовать в этом безобразном судилище, а вслед за нею потихоньку расползлись и приспешники. Журналисты тоже подрассосались, понимая, что такой материал им никто не даст напечатать, и вообще лучше держаться подальше от этой скользкой темы. Только самые отважные курят во дворике.

– А ваши родители знали? – спросила женщина.

Полина отрицательно покачала головой.

– И не догадывались?

– Мама радовалась, что я тяготею ко взрослым, значит, не попаду в дурную компанию, иронично, не правда ли? А папа… Папа тоже не знал.

– Тогда им лучше и дальше ничего не знать, потому что иначе придет такое чувство вины, которое их просто убьет.

– А как же мои показания?

– Не думаю, что они получат огласку. Сплетни, конечно, в народе поползут, но быстро заглохнут. Взять хоть эту девочку несчастную… – женщина горько вздохнула, – было заведено уголовное дело, то есть довольно много народу оказалось посвящено в ситуацию, и что? Волна взметнулась и погасла, как не было, не забрызгав даже краешка светлого образа великого творца. Думаю, так произойдет и в этот раз.

– Хорошо бы.

Двери со стуком отворились, и их пригласили войти.

Оттого, что в зале оказалось очень мало народу, совершенно исчезло ощущение значительности происходящего, превратив суд в рутинную бюрократическую процедуру, когда несколько равнодушных людей равнодушно решают судьбу человека.

Лариса увела дочку, закрывая ее шалью, как крылом, и когда Семена ввели в зал, он оглянулся, не увидел ни одного родного лица, растерялся и сник.

Судье, казалось, все равно, что происходит, а заседатели сидели как потерянные. Молодцеватый военный за два часа словно постарел на десять лет, китель обвис на нем мешком, а второй просто не знал, куда глаза девать, он быстро крутил в пальцах карандаш, как будто полностью сосредоточившись на этом занятии.