Долина - Бернар Миньер

Винченцо Бенетти

Надер Османи

Фредерик Розлан

Антониу Соза Антунеш

Мануэл Тейшейра Мартинш

Абделькадер Зеруки

Циглер решила, что завтра допросит их по одному. Сервас надеялся, что один из них как-нибудь себя выдаст: выражением лица, жестом, взглядом. А он сядет в уголке и будет внимательно наблюдать за всеми их невербальными сообщениями, за языком тела, пока они будут громоздить привычное вранье. И крупное, и мелкое… Но первой была мысль о Марианне.

Где-то здесь находилась дверь, ведущая к ней. Дверь, которую надо просто открыть. Маршассон мертв. Упал с лестницы. Может, столкнули? Возможно… Что еще? Послание на стекле… Кто его написал? И зачем? Он встал с кровати и подошел к окну. Лицо отекло, кожа на скулах натянулась, из носа торчали турунды. И очень хотелось курить. Он сунул в рот антиникотиновую жвачку и подумал о Леа. Вгляделся в городские огни. Марианна… Она была здесь… Где-то рядом…

Потом подумал, что обезболивающее начало, наконец, действовать, и взял телефон, чтобы позвонить Гюставу и Леа, пока сон не накрыл его.

Уже засыпая, женщина открыла глаза. Прислушалась. В ночи разбушевалась гроза. Гром грохотал в горах, как канонада. В отличие от мужа, женщина никогда не была на войне. А муж, спящий сейчас рядом с ней, несколько месяцев назад вернулся из Северного Мали, где его ранили в ногу из автомата Калашникова. И женщине казалось, что до нее сейчас доносится грохот сражения.

Небо дрожало, в окна бил дождь, и она слышала, как ветер свистит под козырьком шиферной кровли. Но она не боялась. Она была в безопасности. Грозу она любила. За стенами бушевала непогода, а здесь, внутри, ей было тепло, спокойно, ее защищали толстые стены и водонепроницаемая крыша, а уютная постель была надежной, как спасательный плот в ночном море.

Она вслушивалась в ровное дыхание лежавшего рядом мужа. Он не храпел и дышал глубоко и ровно. И вдруг ее одолело сомнение: а закрыла ли она все ставни? Ей даже подумать об этом не хотелось… Всякий раз, садясь в машину, она трижды проверяла, заперла ли она входную дверь, хотя прекрасно знала, что заперла. Это было сильнее ее.

И у этого было название: НКР, навязчивое компульсивное расстройство. И все об этом знали. Но одно дело знать, и совсем другое – корректировать и регулировать.

Ладно. Она закрыла все окна. И была в этом уверена на сто процентов: она никогда не ленилась обойти все окна перед сном. Вслушалась в близкий раскат грома, в завывание ветра, в шум дождя… Потом закрыла глаза и попыталась уснуть. Снова их открыла. Делать нечего… Этот ставень, который она, возможно, забыла закрыть, хотя и точно знала, что закрыла, просто не давал покоя…

ДА БЛИН… Она сбросила одеяло. Не так уж это и сложно. Она быстро проверила все окна и ставни и успела скользнуть в постель, прежде чем окончательно проснулась. А потом уснула до утра с плотно сжатыми кулаками.

Мужа, спавшего глубоким сном, такие вопросы не мучили: он принял снотворное. Но она знала, что и у него тоже хватало тревог, только других… Ему каждую ночь снился один и тот же кошмар. Он заново проживал все, что однажды уже пришлось пережить: джихадисты, атакующие их лагерь, их одержимые ненавистью глаза под темными платками, крики, выстрелы, взрывы, паника, запахи пороха, пота, страха… И пуля, угодившая ему в ногу… Восемьдесят процентов военных, получивших ранения, страдают от острого стресса несколько недель, а треть из них остаются в этом состоянии и дальше. Так ей объяснили в комитете сухопутных войск. Как и все, ее муж прошел антистрессовую терапию на Кипре, перед тем как вернуться во Францию. Там он находился под постоянным наблюдением.

Все симптомы она знала наизусть. Он мог впадать в ярость по пустякам, он защищал дом, словно это был разбитый в пустыне лагерь, и не впускал никого, даже членов своей семьи. Он часто прятался где-нибудь, чтобы поплакать, потому что не желал, чтобы жена и сын видели его слезы. Он вздрагивал при каждом звуке, даже когда она ставила какую-нибудь музыку… Однако постепенно, благодаря мягкому дипломатическому подходу и умению слушать, ей удалось его немного успокоить и ослабить напряжение, которое его так и не оставляло. Но военный психиатр предупредил ее, что синдром посттравматического стресса может затаиться на месяцы, а потом вдруг проявиться еще сильнее, чем раньше.

У нее вдруг возникло безумное желание бегом проверить еще раз все окна и двери и удостовериться, что ни один ставень не болтается и ни одно окно не открылось. Но она сдержалась: никуда не побежала, а встала с постели так медленно, как только могла, и вышла в коридор. Неизвестно еще, кто из них двоих более чокнутый… Дойдя до темной гостиной, она зажгла свет, открыла одно за другим все три окна. Снаружи ветер выл, как на покойника, и в закрытые ставни барабанил дождь. Как она и ожидала, все было закрыто. Постепенно ее беспокойство утихало, стресс спадал. Блин, ну, мы с ним и парочка… Она вернулась в коридор, ведущий в их спальню, и по дороге заглянула в комнату Тео. А потом вернулась к себе и заснула, как младенец.

Вдруг она ощутила на щеке холодное дуновение. Холодное и сырое… Широко открыв глаза, она не шевелилась… Сердце пустилось в галоп.

Увиденное в спальне сына повергло ее в ужас. Освещаемая яркими вспышками молний, она, в отличие от других комнат, не утопала во мраке. Клетчатые занавески на открытых окнах трепал ветер, а дождь струями поливал деревянный пол. Ей сразу показалось, что мир ее семьи рухнул, разбился на мелкие кусочки. И все окружающее вдруг обрело вид пугающего, ирреального кошмара. Горло перехватило, стоило ей лишь взглянуть на кровать сына.