Шепот питона - Cилье Ульстайн

Олесунн

Понедельник, 2 мая 2005 года

Мои нервные окончания горели. Огонь, проскользив по нервам вниз по позвоночнику, распространился по всему телу, поджег внутренности. Зажгло меня солнце за окном. Казалось, что еще немного, и я самовозгорюсь. На столе передо мной лежали дела двухнедельной давности. Дела, которые никуда не продвигались, которыми я должен заняться, подхватить ниточки, но у меня не получалось. Абсолютно безнадежно пытаться сосредоточиться, если пламя Малышки пылает в моем теле. Огонь, поглотив стены и черепицу, проник ко мне в мозг. Тело Малышки как кусок угля. Картинка не складывалась: ее голос в телефоне, этот пожар, начавшийся с забытой сковородки посреди белого дня, младенец, которого сдавила насмерть какая-то неведомая сила… Что все это значит?

Нужно встать. Куда-то пойти, заполнить чем-то голову. Я подошел к двери. Вздохнул. Воздух не был вязким — не сегодня. Я открыл дверь и пошел по коридору.

— Руе! Слышал, ты вернулся! — Ко мне, спрятав в бороде легкую улыбку, направлялся Сверре. — Как дела?

Я кашлянул.

— О… да лучше. Пора вернуться на работу, пока наша лавочка не разорилась.

Сверре приобнял меня, но я остался безучастным. Значит, и он тоже теперь лезет обниматься… Отношения между нами изменились навсегда.

— Я думал о тебе, — сказал он.

Я опустил глаза. Его слова внезапно тронули меня.

— Пойду налью кофе.

Почему меня не было рядом, когда она нуждалась во мне? Я, дурак, оставил телефон в кабинете, не взял его с собой, как делают все взрослые люди, вроде как решил сосредоточиться на работе, отложив все прочее. Теперь я уже никогда не узнаю, зачем она мне звонила. До конца жизни у меня в ушах будет стоять ее рыдающий голос, то, как он звучал по телефону. До конца жизни я буду знать, что она, возможно, была бы жива, ответь я на ее звонок.

Ингрид часто мне звонила и напоминала об этом. «Как ты мог оставить телефон в кабинете? Только подумай, Руе, ты не ответил на ее последний звонок!» А затем чуть более заботливо: «Как ты справляешься совсем один? Тебе есть с кем поговорить?»

Когда я вошел в комнату отдыха, беседа стихла. Все поздоровались со мной со странным, будто скрытым уважением. Я подошел к кофемашине, ощущая спиной их взгляды; мне казалось, что я слышу их мысли. «Теперь-то с Руе нельзя запросто поболтать — теперь нужно думать что сказать. Смеяться рядом с ним нельзя, это знак неуважения». Так они думали. Точно я превратился в поганого фарфорового болванчика. Я в жизни пережил в сто раз больше, чем каждый из вас! Валяйте! Говорите!