Искатель, 1996 №4 - Юрий Дмитриевич Маслов

уступил место Волынскому, который тут же, почти не целясь, «выстрелил». Охранник так и не понял, что произошло. Он почувствовал лишь легкий укол под левую лопатку, судорожно хватанул ртом воздух и с удивленным выражением на лице ткнулся головой в стол. Градов разбудил второго охранника. Тот блаженно замычал, потянулся, но, открыв глаза и увидев ствол пистолета, мгновенно затих, парализованный страхом.

— Отвечай быстро и точно, — сказал Градов. — Пузырев здесь?

— Да.

— Кто с ним?

— Редькин.

— Еще кто?

— Телка.

— Женщина, — поправил Градов. — Где она?

— С ними. В кабинете.

— А где кабинет?

— На втором этаже… Направо и вторая дверь налево.

— А кто за первой дверью?

— Охрана.

— Пузырева?

— Редькина.

— Сколько их?

— Трое.

Градов бросил короткий взгляд на Томкуса, который, сидя за столом, приводил оружие в боевую готовность.

— Насчет расположения комнат он ничего не наврал?

— Пока нет.

— Много вас здесь? — продолжил допрос Волынский. — Охраны Пузырева?

— Было шесть. Вчера приехали еще двенадцать.

«Две пятерки во главе с командирами».

— Ты кого-нибудь из них знаешь?

— Беркута и Лимона.

— Кто такие? Фамилии!

— Лимон — Коптев. Фамилию Беркута не знаю.

— Где они торчат?

— На первом этаже. Половина — в комнатах налево, половина — направо, в кухне и за кухней.

— Прислуга?

— Клава — повариха. И Федор. Он по хозяйству.

— Почему собаки молчат?

— На чужих облаялись, спать не давали… Хозяин их на цепь посадил.

Волынский поднял автомат, который лежал на полу рядом с койкой, и, сделав шаг в сторону, сказал:

— Вставай!

Охранник нехотя поднялся, с тоской посмотрел на своего напарника, которого Томкус оттащил к стене, и рухнул, как подкошенный, на колени.

— Не убивайте!

Градов ухватил парня за волосы, нагнул и ребром ладони ударил под основание черепа. Этот удар считался смертельным, но выполнить его мог далеко не каждый — только тот, у кого ребро ладони в результате ежедневных тренировок постепенно превращалось в кремень.

Томкус, не обращая внимания на шум, расставил поудобнее ноги и посадил кружок мишени — входную дверь дома — на острие пенька прицела; удерживая цель между горизонтальными рисками, добился равномерного теневого кольца в окуляре.

— Хороший обзор? — спросил Волынский.

— Нормальный.

— Клади всех, кто выскочит из дома. Только нас с ними не перепутай.

— У меня оптика, — обиделся Томкус. — Я каждую морщинку на лице вижу.

Градов и Волынский забросили за плечи автоматы и спокойным, неторопливым шагом уставших людей направились к дому. Дождь усиливался, а вместе с ним — и тишина. Не галдели даже птицы, которые обычно в это время закатывали свои предутренние концерты.

— Леша, — сказал Волынский. — Люди Пузырева из разных пятерок, они не знают друг друга, поэтому не торопись, нас могут принять за своих.

— Я об этом подумал, — кивнул Градов. — Меня волнует только Коптев — он единственный, кто знает меня в лицо.

— И тебе известна его морда, — резонно заметил Волынский. — Стреляй первым.

Градов потянул на себя входную дверь. Она легко, без скрипа, открылась, и они оказались в просторном холле с высокими потолками Двери — слева и справа — были распахнуты, а на ступеньках лестницы, которая вела на второй этаж, дремал дюжий охранник.

Градов прикончил его двумя ударами — в сонную артерию и под основание черепа. Затем прикрыл веки и прислонил к стене, придав ему вид спящего человека. Они быстро поднялись на второй этаж, подошли ко второй двери слева и замерли, сосредотачиваясь перед броском, но дверь вдруг распахнулась и в коридор вышел… Коптев. Увидев Градова, он буквально остолбенел, и Волынский, воспользовавшись этим, мгновенно отобрал у него оружие.

— Они здесь?

Коптев смиренно кивнул. Говорить он не мог: Градов загнал ему в рот ствол пистолета.

— И женщина?

Коптев еще раз кивнул. Волынский взял его за шиворот, развернул лицом к двери и прошептал:

— Открывай и входи. Только не дергайся!

Коптев вошел.

— Ну что там еще? — недовольно проворчал Редькин. Он сидел на мягком пуфике у горевшего камина и сжигал какие-то бумаги. — Кто с тобой?

Это были его последние слова. Маленькая свинцовая пулька влетела ему прямо в рот, оставив на лице выражение крайнего удивления. Пузырев умер еще легче — во сне.

Коптева отправил на смерть вернувшийся из соседней комнаты Градов. Он сказал, указав на Кудимову:

— Ей плохо. Открой ворота и скажи Яше, чтобы подавал машину к подъезду.

И тот поверил. Выбежал на крыльцо, и пуля Томкуса размозжила ему череп.

Кудимова многое видела: камеры смертников, последние минуты приговоренных к смерти, плачущих заложников, террористов, взорванные машины, изуродованные до неузнаваемости человеческие тела… И научилась со временем подавлять в себе чувство страха. Поэтому неожиданное пленение и угрозы Редькина в свой адрес на нее должного впечатления не произвели, наоборот — разозлили, и она, до предела накалившись, принялась чехвостить своего бывшего начальника таким отборным матом, что последний не выдержал и приказал телохранителям влить в нее две бутылки водки.

Волынский освободил Кудимову от наручников и похлопал по щекам.

— Маргарита Васильевна! Маргарита Васильевна!

Взгляд Кудимовой стал более осмысленным.

— Кто вы? — тихо спросила она.

— Друг Саши Родина.

— Повторите.

— Друг Родина и Скокова.

Кудимова прикрыла лицо ладонями и разрыдалась.

— Поплачь, поплачь, легче станет. — Градов подошел к столу и открыл кейс, который реквизировал у адъютанта Редькина. — Смотри, что я нашел… — вытащил малогабаритный пистолет-пулемет «клин», созданный для спецподразделений МВД, глушитель и магазин с тридцатью девятимиллиметровыми патронами. — В клочья рвет! Хочешь побаловаться?

— Я неплохо с двух рук стреляю, — сказал Волынский, доставая из-за пояса второй пистолет. — Пошли?

Они спустились на первый этаж.

— Ты — направо, — сказал Градов, — я — налево…

Через несколько минут все было кончено, и они уехали, оставив на осиротевшей даче двадцать шесть трупов и очередной кроссворд-ребус для работников УВД Москвы и Московской области.

— Понедельник — день тяжелый, — сказал Смородкин, узнав, что Климова вызывают в Прокуратуру Российской Федерации.

Стоял второй день осени, но солнце пекло по-летнему, аж асфальт плавился, и Климов решил пройтись пешком, тем более что от Петровки до Пушкинской — рукой подать.

По дороге он выпил банку импортного пива и встретил несколько знакомых оперов, которые в последнее время из-за прослушивания телефонов предпочитали решать свои проблемы в небольших кафетериях или прямо на улице — поговорили, подбили бабки и разбежались по делам.

Климов предъявил охраннику пропуск, прошел через ухоженный двор с опрятными вечнозелеными елками, поднялся по мраморным ступенькам в вестибюль и замер, не веря глазам своим: со стены на него смотрел… Редькин. Был он, правда, в траурной рамочке, но прищуренные в полуулыбке глаза, наглые, веселые, как бы спрашивали: «Ну что, сука, съел меня? Руки