Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

– От чего?

Питер хмурится. Как и у Шона, у него две глубокие морщины точно между бровей, только выражены куда сильнее.

– А ты разве не поэтому приехала? Я так и понял, что в конце концов ты нас вычислишь. Если не через газетные статьи, то самостоятельно… – Питер едва заметно вздрагивает. – Сюда журналюги пока не добрались, но, думаю, со дня на день мы их увидим.

– Верно, – неожиданно для себя самой соглашаюсь я. – Они устроили на меня охоту, и…

– Видел. В той газетенке. Не то чтобы я постоянно читал подобные издания, просто…

Я понимаю, что он хочет сказать. И, по крайней мере, Питер не собирается огорошить меня банальным: «Мне очень жаль, что с тобой случилось такое…» – и далее по тексту. Он не похож на человека, привыкшего разбрасывать пустые слова.

– Слушай, мне хочется, чтобы ты знала: я понятия не имел. Только и всего, она ни разу даже не упомянула. А если бы рассказала, я вряд ли позволил бы так всему обернуться. Не думаю, что поддержал бы ее решение. Я… – Питер трет глаза ладонями. Его ногти аккуратно подстрижены, но по краям видны черные ободки. Пятна машинного масла въелись в трещины на костяшках пальцев и на ладонях; практически татуировка, такую не вывести даже проволочной щеткой. – Господи, подумать только… Мне наплевать, что скажут люди, если это попадет в прессу. Просто не хочу, чтобы они валили все на мальчиков, понимаешь? Они‑то ни в чем не виноваты.

Питер смотрит на меня так, словно ожидает какой‑то реакции, слов или эмоций. Однако все, что я могу ему предложить, – это пустой взгляд. Мои мысли текут медленно, как едва теплая патока.

– Для тебя это, должно быть, настоящее потрясение, но формально они – твои сводные братья… – Питер морщится и мотает головой. – Хотя нет, не «формально». На самом деле так и есть.

– Сколько им?

– Гэри уже десять с половиной, а Питу-младшему только что исполнилось двенадцать… – Питер добродушно смеется. – Я разрешил им сегодня прогулять школу. По ним не скажешь, но они всерьез расстроены – из-за мамы и всего остального.

Странно, но пожатие его плеч выглядит попыткой извиниться.

– О чем, – наконец вырывается у меня, – вы говорите?

Мои мысли ускоряются. Сознание работает быстрее слов, и к тому времени, как Питер поднимает голову с проступающим на лице изумлением, я уже о многом догадываюсь.

– Ты и правда не… О господи… – Питер закрывает лицо ладонями, но затем успокаивается, усилием воли. – Я не рассчитывал, что именно мне придется тебе об этом рассказывать… В общем, Вэлери. Теперь ее зовут Сара… Короче, твоя мать снова вышла замуж… Черт, точно ведь, она и об этом солгала. Я выяснил. Навел справки, когда все выплыло наружу…

– Она никогда не была замужем, – говорю я. – По крайней мере, насколько мне известно.

– Нет, не была, – соглашается Питер, потрясенно качая головой.

И тут – щелк! – все встает на свои места.

* * *

– А она… она здесь?

Питер качает головой.

– Мы вконец рассорились. Уже после того, как здесь объявилась полиция и ей пришлось все мне рассказать. Если б она не ушла по своей воле, наверное, я и сам выставил бы ее вон.

Не могу сказать, что виню его.

– Она не отвечает на звонки. Уже несколько дней не отвечает. Я оставил ей кучу сообщений, да все без толку.

– Точно. Телефонный номер, по которому я нашла этот адрес. Это ее номер, верно?

Питер кивает. Выражение изумленного неверия остается впечатанным в черты его лица.

– Да, и я продолжаю оплачивать ее звонки, сам не знаю почему.

Мы молчим еще немного – ровно три четверти минуты, я веду счет громкому тиканью настенных часов, висящих над кухонным столом. Их футляр несет узорчатый орнамент из листьев, а люстра накрыта абажуром с кистями по краю. Любопытно, кто занимался отделкой и убранством? Точно не Вэлери. Чтобы она, да интересовалась чем‑то подобным – ни за что не поверю. Может, Питер получил дом в наследство и все здесь сохранилось точно таким, как было при его родителях?

– Когда тебя нашли, – рассказывает Питер, – она ездила в Сиэтл. Это было вскоре после рождения Гэри. Не помню, какой повод она тогда придумала, и вся поездка отняла всего лишь день. А потом она вернулась к нормальной жизни как ни в чем не бывало. Не считая…

Он сокрушенно качает головой.

– Ты не хочешь кофе?

Я бросаю испуганный взгляд на источающую мерзкий аромат кружку, но Питер уже продолжает:

– Как я выяснил две недели назад, она ездила тогда оформить передачу попечения над тобой властям.

Как я и думала.

– Если бы я только знал. Но… – Фраза остается незавершенной. – Она хотя бы навестила тебя в больнице?

– Нет. Наверное, просто хотела оставить прошлое позади.

Он бросает на меня настороженный взгляд, граничащий с подозрением. Я вытираю ладони о джинсы и, как хорошая девочка, складываю их перед собой на столе. Тяжелый как свинец комок недосказанных слов медленно вращается, повиснув в воздухе между нами. Молчание длится еще пару минут. Точнее, две минуты и двадцать шесть секунд – судя по тиканью часов на стене.

– Могу я с ними поговорить? – сипло спрашиваю я.

Питер моргает, словно не может уразуметь, о чем это я. Еще прежде, чем он дает свой ответ (опасливо, взвешивая каждое слово, мягким тоном уже набравшего шприц санитара в психушке), я догадываюсь, каким он будет.

– Мне это не кажется удачной идеей.

Я киваю – так, словно все поняла и согласна.

– Не хочу им ничего объяснять. Пока что, – продолжает Питер. – Они всего лишь дети, а это довольно грубая, жестокая правда.

Он запинается на каждом слове, избегая моего взгляда, и я понимаю, что дело вовсе не в них. Что бы там ни воображали люди, дети знают и понимают гораздо больше, чем принято считать, они способны многое вынести и вернуться после этого в норму. По крайней мере, на определенное время, – как при растворении в желудке медленно действующего яда. Только сейчас речь идет не о двух мальчиках, чьи имена уже выскальзывают из моей мысленной хватки, присоединяя их к смутно различимой толпе людей, которые в какой‑то момент почти стали частью моей жизни, но затем либо сами отошли в сторону, либо были