Тень Эдгара По - Мэтью Перл

Так я стал шпионом в нашем тандеме.

Барон Дюпен каждые несколько дней менял гостиницу. Я полагал, его мучает страх быть выслеженным парижскими недоброжелателями, даром что самому мне подобные опасения представлялись малообоснованными. Однако вскоре внимание мое привлекли два субъекта, похоже, шпионившие за Бароном. Поскольку я занимался тем же, мне нелегко было одновременно наблюдать и за этими двумя. Одевались они будто в специальную униформу — старомодные черные фраки, синие панталоны, шляпы-котелки, бросавшие густую тень на лица. Вовсе не похожие друг на друга, эти подозрительные господа имели одну общую черту — надменный взгляд, направленный всегда на один и тот же объект, точь-в-точь как у римских статуй в Лувре. Объект этот был, конечно, Барон Дюпен. Поначалу я решил, они работают на Барона, однако вскоре заметил, что Барон всячески избегает их. После того как наши пути пересеклись несколько раз, я вспомнил, где видел одного из соглядатаев — во время прогулки с Дюпоном. Именно этого человека я нечаянно толкнул незадолго до того, как в поле нашего зрения появился Барон. Пожалуй, примерно тогда же этим злоумышленникам впервые предстал объект их поисков.

Впрочем, теперь не только подозрительные господа в котелках интересовались балтиморской деятельностью Барона Дюпена. Барон привлек внимание громилы из виговского клуба, логова, куда мы с Дюпоном так ловко проникли посредством ложного пароля «румяный бог» и где познакомились с президентом клуба, мистером Джорджем. Так вот, мощный Тиндли увязался за Бароном, когда на последнем была одна из личин, а именно та, что я видел в читальном зале. К слову, противостоять Тиндли, самое имя которого не худо бы сделать нарицательным для обозначения чудовища, в открытом бою не рискнул бы даже Барон, ибо рядом с агентом вигов всякий чувствовал себя жалким карликом.

— Что вам угодно, добрый господин? — осведомился Барон у своего преследователя.

— Мне угодно, чтобы всякие хлыщи вроде вас перестали трепать языками о нашем клубе! — рявкнул Тиндли.

— Но почему вы решили, любезный, будто мне есть дело до вашего клуба? — лучась дружелюбием, спросил Барон.

Тиндли, не потрудившийся закрыть рот после своей тирады, надавил пальцем на Баронов черный шейный платок, развеваемый ветром.

— Нас предупредили, что вы — скользкий тип! Так что не смейте мне больше предлагать взятки! Я начеку!

— Ах, предупредили! Увы, друг мой, вы убоялись не того человека, — воскликнул Барон, как бы облегченно смеясь, и с умело скрываемой тревогой добавил: — Скажите-ка лучше, кто возвел на меня напраслину?

Тиндли не пришлось называть Дюпона (да он и не знал его имени) — Барон сам догадался.

— Это был высокий, небрежно одетый француз с вытянутой головой? Я прав? Так вот, добрый господин, он обманул вас! Вы даже не представляете, до чего он опасен!

Поистине я наслаждался бессильной яростью в глазах Барона, праздновал за Дюпона победу под безмолвные проклятия Барона! Теперь, куда бы Барон ни шел, на пути его вырастал неумолимый Тиндли, и Барону вскоре пришлось отказаться от личины джентльмена с насморком, а заодно и от источников информации, доступных благодаря этой личине. «Жалкий триумф», — мстительно думал я, когда обнаружилось, что под видом голландского портретиста в «Глен-Элизу» проник Баронов шпион.

В каких только обличьях не являлся в те дни Барон Дюпен, каких только метаморфоз не претерпевал прямо на наших глазах! Я уже упоминал его способность менять внешность по одному только своему желанию. Так вот, всякий раз, встретив Барона на улице, я отмечал очередную трансформацию в его лице, фигуре и повадках — но, увы, не мог сказать, что именно иначе, чем прежде. Барон не опускался до накладных носов и париков, посредством которых преображаются летом третьесортные актеры на рю Мадам в Париже. То был пройденный этап. Теперь самое выражение его лица кардинально изменилось, оставшись знакомым. Это двоякое впечатление поистине наводило на мысли о сверхъестественном.

Однажды вечером я подбрасывал поленья в камин. Дюпон пытался остановить меня сообщением, что ему не холодно. Я пропустил его слова мимо ушей. В Париже, по слухам, даже промозглой зимней ночью едва ли увидишь хоть одну дымящуюся каминную трубу. Мы, американцы, слишком чувствительны к погодным явлениям, в то время как на жителей Старого Света ни жара, ни холод, похоже, вовсе не оказывают воздействия. Как бы то ни было, я не желал, по примеру Дюпона, заворачиваться в плед.