Не родись болтливой - Наталья Александрова

Густав Адольфович обещал нам посодействовать с продажей картины. Сначала он пригласил знакомого эксперта из Эрмитажа. Приехал живой ясноглазый старик с прямой спиной и в отлично сшитом, но сильно поношенном костюме, долго рассматривал полотно и наконец сказал:

– Робер безусловно подлинный, в прекрасном состоянии, но у нас этого Робера пропасть, еще на одного денег, конечно, не выделят… Да и цену настоящую мы дать не сможем. Так что, Густав Адольфович, вы уж попробуйте по своим каналам, вы многих знаете, вам и карты в руки.

Густав Адольфович поблагодарил старика и проводил до машины. Я заметила, что в прихожей, подавая эксперту пальто, он передал ему конверт. Я тихонько отвела его в сторону и сказала:

– Густав Адольфович, ведь это мы должны были с ним расплатиться.

Он приложил палец к губам, улыбнулся и сказал:

– Только Кириллу не говорите. Я ему многим обязан, но он человек невероятно щепетильный, с ним будет трудно…

Проводив эксперта, он набрал номер московского телефона, попросил некоего Сергея Львовича и сказал:

– Львович, это я. Тут у моих хороших знакомых есть отличный Юбер Робер, три пятьдесят на метр девяносто. Да, конечно. Ну еще бы! Сам Соколов подтвердил! Да, Соколов из Эрмитажа. Хорошо, ждем.

Повесив трубку, он объяснил:

– Это мой московский знакомый, очень деловой человек, но при этом, как ни странно, порядочный. Он сейчас выяснит, за какую сумму можно продать такую картину, и купит ее у вас на десять процентов дешевле. Это более чем приемлемые условия. Когда он узнал, что картину смотрел сам Соколов, то сказал, что своих экспертов присылать не будет: Соколов – это огромный авторитет.

– И что, он позвонит нам на днях?

– На днях? Он позвонит нам через полчаса, я готов поставить на это своего Фрагонара!

Сергей Львович позвонил не через полчаса. Он позвонил через семнадцать минут, я нарочно засекла время. Густав Адольфович выслушал его, прикрыл трубку ладонью, назвал нам сумму и спросил:

– Вы как, согласны или поищем другого покупателя?

Мы с Кириллом переглянулись и дружно закивали.

– Тогда он заберет Робера прямо сегодня.

– Как? – изумленно спросила я.

Вид у меня был, наверное, ужасно глупый, потому что Густав Адольфович улыбнулся и воздел глаза к потолку. Затем он с помощью Кирилла вынул картину из рамы, аккуратно навернул ее на специальный вал – оказывается, есть такие валы для хранения и перевозки картин, – и мы все вместе поехали на Московский вокзал. Там из поезда вышел молодой человек в элегантном плаще, – я подумала, что это и есть Сергей Львович, но это оказался его секретарь, – и с ним двое бритоголовых охранников. Секретарь любезно с нами поздоровался, передал аккуратно упакованный пакет, извинился, что спешит – ему надо было срочно садиться на обратный поезд. Кивнув на охранников, он сказал, что это охрана не его, а Юбера Робера.

На вырученные за Робера деньги мы купили квартиру, Кирилл сказал, что Цезаря он и так прокормит, а заодно меня и Аську. В квартире три большие комнаты в ужасном состоянии. Одну из них мы сразу же заперли на ключ, потому что там со стены свисала оголенная проводка, и Аська с Цезарем не преминули бы ее потрогать. Денег на ремонт у нас нету, потому что квартиру Кирилла мы отдали за гроши – соседний магазин взял ее под склад, а свою комнату я оставила соседям. Это самое малое, что я могла для них сделать за то, что они спасли жизнь моей дочери. Галка ругалась и плакала, она говорила, что я никогда не научусь жить, но я настояла на своем.

Цезарь с Аськой обожают друг друга. Аська сумела его расшевелить, он отбросил свою меланхолию, и теперь это обычный пес, веселый и добродушный, кстати, выяснилось, что ему всего четыре года. Они проводят друг с другом все время и неплохо ладят, только Цезарь ревнует Аську к медведю Кириллу и пару раз здорово его потрепал.

Свекровь звонит мне регулярно раз в неделю, расспрашивает о здоровье и жалуется на новую невестку. Очевидно, это мне на всю жизнь.

После всех этих событий прошло пять месяцев. Сейчас зима, февраль, рука моя почти зажила, я могу выполнять несложные хозяйственные дела, но о том, чтобы выходить на работу, не может быть и речи. Из магазина меня уволили, но я не очень расстроилась, потому что будущей осенью Аська пойдет в первый класс, и все равно пришлось бы уходить с работы. Тот старичок профессор, который обнадежил меня в больнице, посоветовал мне, кроме обычной гимнастики, еще тренировать руку, выполняя мелкие работы – вязать, писать. И я решила записать всю эту историю, самым главным результатом которой было то, что я встретила Кирилла. Все это заняло четыре общих тетради. В начале буквы были большие и неуклюжие, а в конце у меня выработался вполне приличный почерк.

Теперь по утрам в выходные дни я просыпаюсь от ласкового шепота Кирилла:

– Должно же было человеку когда-нибудь в жизни повезти!

Не открывая глаз, я улыбаюсь и киваю. Кирилл просыпается раньше меня, потому что я ужасная соня, но он любит смотреть на меня спящую. В будние дни интонация та же, но суть вопроса несколько иная:

– Солнышко, что у нас сегодня на завтрак?

Я терпеть не могу рано вставать, но для Кирилла делаю это с удовольствием, ему только нужно меня растолкать. Вообще я с изумлением открыла у себя способности к кулинарии и любовь к домашнему хозяйству, бывшая свекровь была бы мною довольна.

Я стою у окна и смотрю во двор. Там в снегу возятся три фигурки – мужчина, ребенок и большая черная собака. Аська с Цезарем играют в чехарду, а Кирилл лепит снежную бабу. Сегодня сыро, мне нельзя переохлаждать руку, поэтому они не взяли меня гулять.

Конец февраля, весна не за горами, и Кирилл все чаще говорит о том, что плюнет на этот ремонт и потратит накопленные деньги на то, чтобы увезти меня к теплому морю, в Италию. Предложение настолько заманчиво, что я даже боюсь мечтать, как я буду лежать на пляже, подставляя руку теплым солнечным лучам, и мы будем гулять, и я увижу живописные развалины, увитые диким виноградом, и водопады, и старые римские колонны, потому что с самого детства я никогда не верила, что Юбер Робер писал выдуманные пейзажи, и надеялась, что Италия такая и есть.