Последняя любовь президента - Андрей Курков

Киев. Декабрь 2015 года.

Странное это дело – подниматься по черной лестнице дома на Десятинной. Нет, здесь чисто, но нет ни ковровой дорожки, ни нормального освещения. Пролеты узкие, воздух спертый. Впереди идет Коля Львович.

Останавливаемся на моем этаже. Я задираю голову и вижу видеокамеру, нацеленную на аккуратную деревянную дверь с бронзовой ручкой.

Коля Львович многозначительно оглядывается на меня. Потом ключ проскальзывает в скважину. Негромкие щелчки, и дверь открывается.

– А где она сейчас? – интересуюсь я, понимая, что вечером никто медосмотр не проходит.

– Мы отыскали ее школьную подругу из Донецка. Сделали так, что именно сегодня вечером она проездом в Киеве. Сейчас сидят в ресторане.

Квартирка у Майи не ахти какая. Кухонька, кладовка, маленький холл и спальня. С виду все стерильно. По крайней мере на кухне. Первым делом мы заходим туда.

Коля Львович зажигает везде свет.

Я заглядываю в холодильник. Мне любопытно, что она ест. Литровая банка соленых огурцов, литровка таких же помидоров, в дверце полбутылки водки «Nemiroff», пепси-кола. В нижнем ящике для овощей черная редька и свекла.

Оглядываюсь, чтобы поделиться соображениями с главой администрации, но его нет. Заглядываю в ванную комнату. Полный минимум. Мыло и обычный болгарский шампунь. Странно как для вдовы олигарха!

– Господин президент! – зовет меня Коля Львович, выглядывая из спаленки. – Подойдите сюда!

В спальне полуторная кровать, упирающаяся в стенку, под противоположной стеной – письменный стол. В углу – телевизор на тумбе.

– Ну и что? – спрашиваю я.

Коля Львович ловит мой взгляд и перенаправляет его на стенку над кроватью. Там в рамке под стеклом какая-то невнятная цветная фотография. Поначалу я понимаю, что на фото многовато красного цвета, но есть еще и серебряные линии. Но сфокусировать свое внимание как-то не получается.

– Что там? – лениво спрашиваю я.

– Минуточку! – Коля Львович сбрасывает туфли, забирается на кровать и снимает со стенки фотографию. Протягивает ее мне.

Свет в спальне слабый и, кажется, дрожит.

Я с фотографией ухожу на кухню и опускаю ее на столик. Наклоняюсь. Во рту возникает вкус крови. Как в детстве, когда порезанный палец первым делом засовываешь себе в рот.

Фотография явно медицинская. Снимок сделан во время операции. Человеческая грудь, распахнутая и зафиксированная в таком состоянии блестящими хромированными зажимами и щипцами. В центре – сердце, пронизанное белыми и голубоватыми венами, жилами, сосудами. Верхние сосуды сердца пережаты синенькими и желтенькими прищепочками. Такое ощущение, будто это не сердце, а мина замедленного действия, и синенькие-зелененькие штучки – это провода, которые надо отсоединить, чтобы мина не взорвалась.

– Как ты думаешь, чье это? – спрашиваю я негромко.

– Понятно чье! – отвечает из-за спины Коля Львович. – Ее. То есть бывшее ее. То есть бывшее его… ее…

– Помолчи! – обрываю я его заикание. – Сделаешь мне копию. Понял?

– Зачем? – удивляется он.

Я оборачиваюсь.

– Да-да. Завтра же! – Голос его меняется. Он кивает, как китайский болванчик.

Тут у него в кармане звонит мобильник.

– Понял, – говорит он в миниатюрную трубочку-телефон. – Хорошо!

– Она уже выходит из ресторана, – сообщает он мне.

– Молодец! – говорю я.

– Кто? Она?

– Ты молодец. Ты за всеми следишь?

– Следит служба, я только слежу, чтобы следили. Государственные интересы требуют огромного внимания.

– Вот я и говорю: молодец! Так держать и дальше!