Голос - Арнальд Индридасон

Эрленд долго стоял у окна, наблюдая за снегопадом.

Наконец он вернулся к просмотру кассет. Сестра Гудлауга больше не появилась на экране, да и вообще никто из знакомых лиц, за исключением нескольких встречавшихся ему в отеле служащих, которые либо торопились на работу, либо шли домой.

Зазвонил телефон внутренней линии. Эрленд снял трубку.

— Похоже, Уопшот говорил правду, — сказала Элинборг. — Он хорошо известен в антикварных магазинах и на блошином рынке.

— Его алиби подтверждается?

— Я показывала его фотографию и спрашивала, в какое время его видели. Все говорили примерно одно и то же. Достаточно для того, чтобы исключить его присутствие в отеле в момент нападения на Гудлауга.

— На меня он тоже не производит впечатления убийцы.

— Он педофил, но вряд ли мокрушник. Что ты собираешься с ним делать?

— Думаю, мы вышлем его в Великобританию.

После разговора с Элинборг Эрленд сидел и размышлял над убийством Гудлауга, но все еще не мог прийти к каким-либо выводам. Он подумал об Элинборг и тут же вспомнил о деле ребенка, избитого отцом. Элинборг просто возненавидела этого типа.

— Вы не единственный, кто ведет себя подобным образом, — заявила Элинборг отцу мальчика.

Однако инспектор вовсе не намеревалась утешать папашу. Ее осуждающий тон прозрачно намекал мерзавцу: он лишь один из многочисленных садистов, издевающихся над своими детьми. Приводя кое-какие цифры, Элинборг хотела дать ему возможность уяснить, к какой категории он отныне причислен.

Она подготовила статистику. Около четырехсот детей проходили обследование в Центральной детской больнице с 1980 по 1999 год вследствие жестокого обращения со стороны взрослых. Среди них двести тридцать два случая сексуального домогательства и сорок три случая нанесения телесных повреждений или физического насилия. Отравление лекарствами — Элинборг повторила для пущего эффекта, — отравление лекарствами и отсутствие должного ухода также включены в статистику. Она хладнокровно зачитывала текст с листка бумаги: травмы головы, переломы костей, ожоги, царапины, укусы. Элинборг прочла перечень еще раз и посмотрела мужчине прямо в глаза.

— Есть подозрение, что два ребенка скончались вследствие нанесения телесных повреждений за последние двадцать лет, — продолжала Элинборг. — Ни одно из этих дел не дошло до суда.

Она объяснила, что, по мнению специалистов, речь идет о латентной проблеме. В переводе на простой язык: на самом деле подобных случаев гораздо больше.

— В Великобритании, — продолжала Элинборг, — каждую неделю четыре ребенка погибают вследствие плохого обращения. Четыре ребенка, — повторила она. — Каждую неделю! Вы хотите знать, о каких обстоятельствах идет речь? — наступала Элинборг.

Эрленд сидел в кабинете для допросов, но ничего не говорил. Он присутствовал для оказания моральной поддержки в случае, если Элинборг потребуется помощь. Но было очевидно, что она и так прекрасно справляется.

Отец мальчика сидел опустив глаза. Он взглянул на магнитофон. Полицейские не включили его. Значит, это не допрос. Его адвокат не был предупрежден о сегодняшнем разговоре. Мужчина еще не подал протест и жалобу, но и не просил отпустить его.

— Я приведу несколько примеров, — сказала Элинборг и начала излагать причины, по которым родители проявляют жестокость в обращении с детьми.

— Стрессы, — говорила она, — денежные затруднения, болезни и безработица, изоляция и недостаток помощи со стороны партнера, временное помутнение рассудка.

Элинборг бросила взгляд на отца мальчика.

— Как вы думаете, вам что-нибудь из этого списка подходит? Временное помутнение рассудка, например?

Мужчина промолчал.

— Некоторые не способны контролировать свои действия. Известны случаи, когда родители испытывают такое сильное чувство вины из-за содеянного, что специально выдают себя. Вам известно об этом?

Мужчина молчал.

— Они идут с ребенком к врачу, возможно, даже к домашнему врачу под предлогом, скажем, постоянного насморка. Но в действительности они обращаются к доктору не из-за насморка. Они хотят, чтобы врач обратил внимание на синяки и ссадины. Они хотят, чтобы кто-то узнал, что происходит. Вам известно об этом?

Мужчина по-прежнему не проронил ни слова.

— Они хотят, чтобы ужас прекратился, чтобы кто-нибудь их обуздал, вмешался в этот кошмар, который они сами не в состоянии контролировать. Потому и рассчитывают, что врач заметит неладное.

Элинборг посмотрела на обвиняемого. Эрленд молча слушал коллегу. Он беспокоился, как бы Элинборг не зашла слишком далеко. Казалось, она собрала всю волю в кулак, чтобы проявить профессионализм и сделать вид, что инцидент никак не затрагивает ее лично. Однако это было бесполезно, и, похоже, она сама отдавала себе в этом отчет. Ее обуревали эмоции.

— Я поговорила с вашим семейным врачом, — сказала Элинборг. — Он признался, что дважды извещал о повреждениях на теле мальчика Службу защиты детей. Названная служба расследовала оба случая, но безрезультатно. Сыграл свою роль и тот факт, что мальчик ничего не говорит, а вы отказываетесь признать свою вину. Тайно желать разоблачения совсем не то же самое, что взять на себя ответственность за произошедшее. Я ознакомилась с отчетами. По поводу последнего случая вашему сыну задали вопрос о ваших с ним отношениях, но, похоже, он не понял, о чем его спрашивали. Потом поинтересовались, кому он больше всех доверяет, и он ответил: своему папе. «Больше всех я верю моему папе».

Элинборг сделала паузу, потом продолжила:

— Вы не находите, что это ужасно?

Она бросила взгляд на Эрленда, затем снова на отца ребенка и повторила:

— Вам это не кажется чудовищным?

Блуждая в своих мыслях, Эрленд подумал, что когда-то и он ответил бы так же, как этот мальчик. Назвал бы своего отца.

Когда наступила весна и снег сошел, отец пошел в горы на поиски тела сына, пытаясь определить его путь во время бури, отталкиваясь от того места, где был обнаружен Эрленд. Казалось, он в какой-то мере воспрянул духом, хотя терзался чувством вины.

Отец поднялся на плоскогорье и еще дальше в горы, куда мальчик вряд ли мог дойти, но не нашел ничего. Он поставил палатку в горах. Эрленда он взял с собой. Мать тоже принимала участие в поисках, а иногда приходили люди из окрестных поселений, чтобы помочь им разыскивать мальчика, но его не было на поверхности. Пока тело не найдено, человек считается лишь пропавшим без вести, а не погибшим. Рана не затягивалась и служила источником невыразимой боли.