Джульетта стреляет первой - Сергей Литвинов

А Леночкин педагог по специальности не стеснялся врезать линейкой по рукам, когда считал, что ученица халтурит.

Когда она обиженно вскидывала глаза, он усмехался:

– Можешь в милицию пойти, заявление на меня написать. Теперь это модно.

– Что вы, я ведь правда играла плохо! – лепетала девочка.

И начинала сначала, вкладывала в черно-белые клавиши душу, сердце, все силы.

Труд и талант брали свое. Все чаще Лене казалось – не она сама, но Всевышний движет ее руками.

По акустике старое здание – не чета новодельным концертным залам. Затихала музыка, но ее отзвуки еще долго витали под сводчатыми потолками.

Педагог дожидался полной тишины. Медленно хлопал в ладоши. Потом грустно вздыхал:

– Только дальше тебе куда, Лена? Оркестры разваливаются. Гастролировать негде – народ вместо Шопена на «Зловещих мертвецов» ходит.

– Ничего, – упрямо отвечала девочка. – Я для себя играть буду. И для вас.

Тогда учитель обнимал ее, утыкался носом в волосы, шептал:

– Как я хочу тебе помочь!

А Лена страшно стеснялась. Того, что юбка у нее стала короткая – из всех повырастала. Что еле видные пупырышки груди налились соком. И что ей приятны его сильные руки. А когда учитель случайно касался бедра, по телу бежали странные теплые волны.

Он отталкивал ее. Бормотал, словно про себя:

– Нет. Нельзя.

Как-то раз педагог пригласил ее в консерваторию. Концерт был днем, поэтому Лене даже у родителей отпрашиваться не пришлось. Слушали «Времена года» Вивальди, потом шли по Большой Никитской (возможно, тогда она еще называлась улицей Герцена). Обсуждали оркестры – какому из них удалось сделать любимый обоими «Июнь» наиболее ярким.

Квартира учителя располагалась совсем рядом, в Среднем Кисловском переулке. И они оба намеревались просто послушать там редкую запись «Времен года» в исполнении Берлинского симфонического оркестра.

То, что произошло дальше, для него стало наваждением, мо́роком. А для Лены – первой, единственной и огромной любовью.

– Сколько ей было лет? – перебила Татьяна.

– Двенадцать. Как Джульетте.

– А ему?

– Двадцать семь. Это была не страсть старика-педофила к маленькой девочке. Это была настоящая любовь, Танечка.

Садовникова хотела поспорить. Но вспомнила, как в седьмом классе сама вздыхала по красавцу – учителю математики. Конечно, ей в голову не приходило затаскивать своего кумира в постель. Однако эротические картины воображение рисовало услужливо. И если бы предмет воздыханий сам проявил инициативу – кто знает.

Поэтому Таня просто спросила:

– Что было дальше?

– Дальше он твердо сказал, что больше ничего и никогда между ними не будет. Лена плакала, звонила ему домой, караулила у подъезда. Учитель был непреклонен. Говорил одно: если ученица не передумает сама, они смогут общаться только тогда, когда ей исполнится шестнадцать. Не раньше.

Скорее всего, она бы успокоилась. Но учитель музыки не хранил в своей аптечке средства защиты. Оказалось, что Леночка забеременела. Когда поняла, что с ней случилось, поступила по-своему. Тоже была упрямой. Обо всем рассказала родителям и заявила, что ребенка она оставляет. Учитель не успел с ней даже поговорить.

– Понятно. Интеллигентного музыканта бросили в КПЗ, – догадалась Татьяна.

– Нет, – грустно произнес Марк. – Ты удивишься, но Леночкины родители оказались мудрыми людьми. Они поняли свою дочь. И приняли разумнейшее решение: до поры отправить девочку за границу. А потом выдать родившегося ребенка за своего. За брата или сестру старшей дочери.

Но жизнь в те времена была куда сложнее, чем сейчас. Заграничные паспорта только начали свободно выдавать всем желающим, в ОВИРы выстраивались огромные очереди. Учитель был обеспеченным человеком и использовал все свои связи, чтобы ускорить процесс. Но все равно не успел. На седьмой неделе у Лены началось кровотечение, ее по «Скорой» забрали в больницу. Оттуда сообщили в милицию. И началось. Беременной нужен был полный покой, но ее бесконечно терзали вопросами. Главный был: «Кто отец?» Однако девочка, как и ее родители, молчала. Тогда милиция слила историю борзописцам – бульварная журналистика была в те годы в большом почете.

Лена не знала, куда деться. Загранпаспорт сделали, но беременность из-за постоянной нервотрепки протекала тяжело. Ей запрещали даже вставать с постели, какой там перелет! Она продолжала оставаться на сохранении, и все это время под окнами дежурили журналисты. Надеялись подкараулить отца или выведать у девочки его имя.

– Я начинаю вспоминать, – наморщила лоб Татьяна. – Об этой истории много писали. Давно. Там что-то все очень грустно кончилось…

– Да, – вздохнул Марк. – Роды произошли на седьмом месяце и вызвали новый виток ажиотажа. Вдруг отец все-таки навестит? На кого будет похож ребенок? Журналисты переодевались в белые халаты, прокрадывались в палату. Предлагали деньги. Пытались сфотографировать младенца. Лена чувствовала себя с каждым днем все более подавленной. И однажды девочка не выдержала. Ее палата располагалась на шестом этаже, окна открывались свободно – это только сейчас их стали запирать накрепко. Лена написала в записке, что больше не может. И… все.

Марк замолк.

– А с кем остался младенец? – нетерпеливо спросила Татьяна.

Он смотрел на нее невидящими глазами и не произносил ни слова.

– Марк, ты слышишь меня? – Девушка перегнулась через стол. Потеребила его за рукав.

Он мягко отвел ее руку. Улыбнулся печально и жалко.

– Я очень люблю «Июнь» Антонио Вивальди.

– Что?!

– Лена была моей мамой.

– А кто отец?

– Ты его давно заподозрила. Зря я пытался тебя обманывать. Мой отец – это Максимус.

– Ты шутишь!

– Зачем?

– Нет, – Таня совсем растерялась, – я никогда не поверю! Максимус. Жесткий. Уверенный в себе. Как он мог быть учителем в музыкальной школе?

– У отца три высших образования. В том числе Московская консерватория. Но он не собирался связывать себя с искусством. Работа в музыкальной школе была мимолетной блажью. Протестом. Родители переборщили. Слишком сильно напирали, слишком упорно тянули в бизнес.

– И что было дальше?

– Отец очень страдал, ведь он даже на похороны не попал, на кладбище не мог сходить – у маминой могилы продолжали дежурить журналисты. Тосковал, искал любые пути, чтобы забыться. И империю свою начал строить именно тогда. Чтобы не сойти с ума от отчаяния.

«Сказка, – пронеслось у Татьяны. – Но бывают ли они в наше время?»

Только бесполезно – прямо сейчас, в лоб, – докапываться до истины. Тактически грамотнее по-женски посочувствовать и сделать вид, что ты поверила, прониклась и умилилась.