Долгое падение - Дениз Майна

– Может, он считал, что ты сказал достаточно, – говорит Бриджит.

Питер кивает, не очень ее слушая, но давая понять, что слышал, как она что-то произнесла.

А потом его снова несет – он бессвязно толкует о своих адвокатах, и возможности апелляции, и о том, что в фургоне было не очень безопасно ехать из тюрьмы и что у него должен был быть ремень безопасности, раз они собрались гнать на такой скорости…

Пока он говорит, Бриджит смотрит на руки сына. Он держит их между коленей, ладонь к ладони. Когда Питер был в суде, он делал резкие жесты, чтобы подчеркнуть свои слова.

Бриджит представляет, как берет руки сына в свои, передавая им тепло – от кожи к коже. Это руки не большого мужчины, не насилующие и не душащие руки, а маленькие пухлые руки мальчика, утонувшие в материнских руках. Она воображает, как поникнет над его руками и омоет слезами, вытрет их своими волосами. Она бы сказала ему, что любит его и что Бог его любит, что Иисус любит и прощает его… Но, сидя на стуле начальника тюрьмы, слушая, как ее сын – насильник и убийца – тараторит насчет того, как несправедливо с ним поступили, Бриджит чувствует слишком большую печаль, чтобы говорить.

Кэмерон должен был позволить ему выступить, заявляет он, у него было что сказать публике, журналистам. Питер останавливается, чтобы перевести дыхание, и смотрит на своих родителей, ожидая их реакции. Сэмюэль не может найти слов.

Бриджит снова пытается вообразить, как берет руки сына в свои, но теперь она вспоминает. Она смотрит на его прекрасное, правильное лицо – отзвук внешности его отца в молодости. Питер не вернется сегодня ночью домой. Она просит Бога простить ее за то, что она этому так рада.

Он снова говорит насчет апелляции. Он надеется.

Визит закончен. Бриджит прикасается к его рукаву и просит его поговорить с отцом Смитом. Сэмюэль пожимает сыну руку. Питера уводят обратно в камеру.

Они встречаются с сыном еще три раза до его смерти.

Второй и третий визиты небогаты событиями. Обычные тюремные визиты. Бриджит приберегает новости о семье и газетах, впечатления своего дня, чтобы ей было что сказать. Она дожидается подходящего момента и спрашивает Питера, был ли он на исповеди? Присутствовал ли на благословенном причастии? Питер не сделал ни того ни другого. Ей трудно поднимать эту тему, но она знает, что будет сожалеть целую вечность, если не попытается. Она ценит свое спасение больше своего комфорта.

Последняя встреча другая. Она становится яростной, и Бриджит уходит, всхлипывая. Она плачет в автобусе всю дорогу до дома.

Последний визит – за два дня до казни. Они ждут в кабинете начальника тюрьмы, и Питер входит, шаркая ногами; в уголке его рта засохла белая слюна. Его вводят два тюремных служителя, держа за обе руки. Они подводят его к стулу. Усаживают.

Взгляд Питера несфокусирован. Его руки на коленях дрожат. Слюна на губах начинает пениться, маленькие белые пузырьки собираются в уголке рта. Он притворяется.

Бриджит немедленно вскипает. Она окликает его по имени. Он не реагирует. Она снова окликает. Ничего. Она напоминает ему, что, может быть, они видятся в этой жизни в последний раз.

– Питер? Питер? Питер?

Ничего.

Его руки дрожат, когда он слегка приподнимает их, как будто показывая на ее.

Бриджит думает: «Я твоя мать. Я плакала из-за тебя с дня и часа твоего рождения. Я пыталась любить тебя. А теперь я для тебя – ничто, только декорация в твоей игре. Я – скатерть. Мои чувства для тебя ничего не значат. Тебе плевать».

Бриджит встает так внезапно, что стул за ней падает, и выкрикивает имя сына. Она кричит, что он не может ее одурачить. Она здесь для того, чтобы попрощаться.

Ничего. Ни малейшего проблеска узнавания, но даже у безумца есть слух.

Бриджит делает то, чего никогда не осмелилась бы сделать, не будь они в тюрьме. Она бьет его по лицу. Его голова под ее рукой падает набок. И выпрямляется. Все еще ничего.

Она хватает его за волосы и сильно тянет. Это то, чего Питер не терпит из-за лысинки на макушке, своей слабости. Ерошить его волосы, тянуть его за волосы – такое всегда приводит его в ярость.

Ничего. Тюремщики тоже не вмешиваются. Они хотят, чтобы она его била.

Питер глядит только вперед, но она видит, что он зол, по его полузакрытым глазам.

Бриджит садится и, плача, монотонно говорит:

– Мне всегда нелегко было с тобой разговаривать. Мои колени разбиты из-за молитв за тебя. Я кормила и одевала тебя, а ты лишь причинял мне боль. И все еще причиняешь. Ты попросил меня выбрать между Богом и моим сыном. Я молилась о тебе и плакала из-за тебя. Я выбрала тебя. Ты заставлял меня выбирать, и я выбирала тебя, всегда. Я хранила тебя в своем сердце. Когда я видела, как ты выходишь за дверь, я никогда не знала, какое зло ты причинишь. И все-таки ты оставался в моем сердце, в моем доме. Я любила тебя, а ты никогда в ответ не давал мне ни крупицы любви. Ты не делал ничего другого, кроме как позорил меня и насмехался надо мной. Ты разбил мое сердце, ты, порочный безбожный человек!

Она ждет, когда он что-нибудь скажет. Она ждет, но он ничего не говорит. Бриджит встает, не спрашивая разрешения у мужа, тюремщиков или сына. Она встает и произносит:

– Итак, прощай.

Она больше не пытается задеть его за живое.

Она рада выбраться на свежий воздух.

Сэмюэль торопливо идет за ней.

– Может быть, мальчик…

Он все время теперь называет его «мальчиком», чтобы не говорить «Питер».

– …Может, мальчик действительно болен?

Бриджит молча смотрит на него. Она смотрит на Сэмюэля сквозь слезы и думает, что он идиот. Он лживый, проклятый идиот с вывертами по части секса. Но она за ним замужем. Так тому и быть.

Сэмюэль сжег одежду мальчика в саду после исчезновения Энн Найлендс. Он лгал, поклявшись именем Бога. Он обеспечивал мальчику алиби в критические времена. Он защищал его, лгал и позволял мальчику гулять на свободе, чтобы убивать тех бедных людей, тех бедных девушек, потому что Сэмюэль боялся своего сына. Так тому и быть.

Бриджит пристально смотрит на него. Муж протягивает к ней руку, и она рявкает:

– Не прикасайся ко мне!

К ним приближается автобус. Они не вытягивают руки. В скрипящем шуме двигателя проходящего мимо автобуса Бриджит говорит:

– Никогда больше ко мне не прикасайся.