Белые мыши - Николас Блинкоу

— Эта поблядушка намеренно треплет направо-налево насчет кровосмешения, так что теперь спрос на нее даже больше, чем сразу после твоего ареста.

— Уходи, Биби.

— Это правда.

— Я серьезно. Убирайся.

Вот так, и ко времени появления адвоката, гнев, который распалила во мне Биби, только возрастает. Единственная причина, по которой он приходит сюда, состоит в том, что Луиза ему платит, а ей это почти не по карману. Луизе пришлось даже влезть в долги, чтобы он от меня не отказался. Но когда и он принимается расспрашивать меня о ночи в поезде, я набираю воды в рот.

Я молчу, а адвокат все говорит. Полиция установила время и место смерти. Двери поезда оборудованы сигнализацией, срабатывающей, если их открывают на ходу поезда. Стало быть, тело Осано могли вытащить из поезда только во время стоянки в Лионе. Судя по всему, Осано привязали за шею к шасси вагона. Убийца воспользовался его же брючным ремнем, и тот лопнул в нескольких километрах от Лиона.

Адвокат говорит:

— Поезд простоял в Лионе тридцать минут. Он опережал расписание, и его задержали, чтобы в Париж он пришел вовремя.

Эти тридцать минут и становятся самыми важными, все остальное не имеет значения. Адвокат ждет, а когда ему становится ясно, что я так ничего и не скажу, вытаскивает газету.

— Ваше дело принимает дурной оборот.

Нынче вторник, вчера прошел показ Осано. Еще одна фотография на первой странице, еще один снимок, на котором мы с Луизой целуемся. Этот сделан на показе в Милане. Я заглядываю на страницы, посвященные моде, и вижу фотографию Луизы на подиуме, рядом с ней женщина в одной из придуманных мной рубашек. Уже по заголовкам можно сказать, что коллекцию нашу приняли хорошо. Для меня это сюрприз: не думаю, что кто-нибудь из нас ожидал встретить в Париже восторженный прием. Однако весь материал мне прочесть не удается, адвокат слишком нетерпелив. Он отбирает у меня газету, открывает ее на другой странице и показывает статью, проиллюстрированную одной только моей фотографией.

В статье говорится, что мне отказали в освобождении под залог из-за неладов с паспортом. Появилось и нечто новое: история о том, как я пытался убить французского фотографа около ночного клуба в Милане. Присутствует даже интервью с Этьеном. Он совершенно выветрился из моей головы; за всю миланскую Неделю моды я его ни разу не видел и ни разу не задумался — почему. Теперь ненависть к нему вспыхивает во мне с новой силой. На фотографии губы Этьена сложены в подобие глумливой ухмылки, глаза сощурены из-за дымка сигареты, которую он курит. Историю он излагает красочную, оказывается, я измолотил его на улице до беспамятства. Он признает, что был слишком испуган, чтобы сопротивляться, он знал, что я ношу с собой нож. Я, видите ли, изрезал его матрас в отеле «Кост».

Адвокат еще раз спрашивает: помню ли я остановку в Лионе?

Я киваю. Остановку я помню. Это было около шести утра.

— И где вы находились?

— У себя в купе.

— Ваша сестра сможет это подтвердить?

Я выдерживаю паузу. Которая перерастает еще в одно долгое молчание. Тон адвоката становится более неприязненным: возможно, гонорар, полученный им за то, чтобы он меня представлял, кажется ему недостаточным.

— Сможет она подтвердить это? Она бодрствовала, спала?

Я говорю:

— Она не сможет этого подтвердить.

— Почему?

— Просто не сможет, и все.

Луиза сообщает, что приехала мама. Прошло больше недели, прежде чем мама узнала, что я в тюрьме. Страшно подумать, в каком она сейчас состоянии.

Спрашиваю Луизу, виделись ли они.

Луиза качает головой:

— Она в бешенстве из-за того, что ее не известили раньше. Провела весь день с месье Марти.

Месье Марти — это мой адвокат.

— Когда вы встречаетесь?

— Завтра. Прежде мы надеемся получить кое-какие хорошие новости. — Луиза старается сохранять бодрый вид. Что сложновато при таких, как у нее, испуганных глазах. — Я тоже переговорила с месье Марти. Об остановке в Лионе.

— Да?

— Ты помнишь ее?

Киваю.

Когда мы прибыли туда, уже светало — я узнал город по собору. Луиза завернулась в снятую с постели простыню. На мне была та же футболка, в которой я ходил в уборную и ругался с Осано. С того времени я успел снять ее и надеть снова. То был момент дремотного покоя, мы разговаривали, куря одну сигарету. Откидной столик мы подняли и закрепили, чтобы было на что поставить локти да заодно и пепельницу.

Теперь Луиза говорит:

— Мы вовсе не обязаны полагаться только на алиби, которое я тебе обеспечиваю. Есть еще железнодорожные рабочие, они видели нас в окно.

— Я их не помню.

— Помнишь.

Я продолжаю качать головой. Мы сидели за столиком, сплетя руки, словно предаваясь игре вроде армрестлинга. Головы наши были любовниками, сближавшимися для поцелуя, а руки — врагами, запрещавшими целоваться, удерживавшими нас на расстоянии. Простыня соскользнула с Луизы, она заявила, что для сохранения равновесия ей необходимо опираться грудью о стол.

Все верно, за окном стояла, подбодряя нас криками, бригада железнодорожных рабочих. Они думали посмеяться над нами, полагали, что, увидев их, мы покраснеем, прервемся и опустим шторку.

Я сказал Луизе:

— Покажи им шампанский душ. Вдруг ему суждено обратиться в неотложную железнодорожную процедуру.

Она подмигнула:

— Я их много чему могу научить.

И показала рабочим язык. Те стояли и словно смотрели кино, склоняя головы набок, оценивая кадры, возникающие на стеклянном экране окна.

— Думают, мы сейчас засмущаемся.

Луиза ухмыльнулась:

— А с чего нам смущаться?

Теперь, когда Луиза просит меня припомнить каждую подробность, мне хочется, чтобы она смутилась. Она сидит напротив меня за столом в тюремной комнате для посетителей, дрожа от нервного возбуждения и гнева. Говорит, что хватит в игры играть: месье Марти уже в Лионе, ему не потребуется много времени, чтобы найти тех рабочих. Он снимет с них показания и, может быть, вернется в Париж уже нынче вечером.

Утро месье Марти провел с моей матерью. Не уверен, что его так уж тянет в Париж.

— Как Марти поладил с мамой?

— Он отвел ее в полицейское управление.

Я киваю. Полиция отказала мне в освобождении под залог под предлогом того, что она именует «нарушением паспортного режима», и адвокат хотел, чтобы мама подтвердила подлинность моего паспорта. Когда мне впервые понадобился паспорт — для школьной поездки, — она дала мне подписать пустой бланк и сказала, что остальным займется сама. Ни заполненного ею заявления, ни свидетельства о рождении, которое полагалось к нему приложить, я так и не видел.