Законник - Семен Данилюк

– Потому что потому, – Судин раздраженно обернулся на посторонний звук. В щель протиснулся носик Арлетты.

– Выйти вон, когда без разрешения!.. – выкрикнул он сорвавшимся голосом. Обвисшая кожица на истончившейся шейке гузкой мотнулась в такт движению. От неожиданности Арлетта захлопнула дверь, едва успев выдернуть собственную голову.

– Нервы стали, – извинился Судин. С особенной ухмылочкой оглядел Гулевского.

– Вы что? – холодея, догадался Гулевский. – Всерьёз полагаете, что я имею отношение к гибели вашего сына?!

– Чего уж теперь хитрить, – Судин лукаво погрозил пальчиком. Выдохнул тяжко. – Моя беда, что недооценил тебя. Думал, и впрямь юродивый! А ты непрост оказался. Эва, как сумел коны разбросать. Прямо в масть!

Он уважительно поцокал.

– Но я не в обиде. Мой твоего замочил. Ты – моего. Баш на баш получается. Так что предлагаю ничью. Может, замолвишь перед Томулисом? Мне б только к папе пробиться. Я б объяснился. Ведь они всё не так поняли!

– Убирайтесь-ка вон! – потребовал Гулевский. – Или желаете за шиворот?

Рык его разнёсся по кафедральным коридорам. Всё смолкло. Судин опасливо поёжился.

– Значит, не сведёшь, – резюмировал он. – Того и боялся. Да и вообще это я на всякий случай. Дай, думаю. Так-то понимаю: кто ж такое прощает? Тем более, когда сверху оказался. Тут уж – до упора!

Он ткнул кулачком к полу. Поднялся, качнувшись. Хотел что-то добавить на прощание, да передумал. Лишь выходя разудало махнул рукой.

Катя Потапенко давно уж выстроила членов кафедры в шутливом почетном карауле и нетерпеливо поджидала, чтоб убрался странный посетитель. Едва дождавшись, поспешила к кабинету, который с завтрашнего дня ей предстояло занять.

– Илья Викторович! Ау! – ещё из коридора, бодреньким тоном заговорила она. – Разрешите доложить. Народ к разврату собрался! Заждались своего атамана! – улыбаясь, распахнула дверь. – Господи! Илья Викторович! Да как же это?!

Гулевский, мертвенно бледный, с искаженным лицом рвал на себе ворот.

* * *

Очнулся Гулевский в одноместной реабилитационной палате госпиталя МВД. Какая-то тень заслоняла от него льющееся через окно весеннее солнце. С усилием размежил веки и буквально воткнулся в тревожные, огромные, снизу, глаза Беаты.

– Наконец-то! – она заплакала.

Гулевский прислушался, – из коридора доносилось знакомое рокотание, сопровождающееся женским хихиканьем.

– Женька, кто ж ещё?! – подтвердила Беата. – Хочу раскладушку в палату. А они упёрлись. Вот он и обаяет.

Слабым движением Гулевский попросил ее пригнуться.

– Только не уходи, – прошептал он.

– Даже не надейся.

Должно быть, за время болезни сдерживающие центры совсем отказали, – глаза Гулевского наполнились влагой.

Отныне Гулевский просыпался, ища глазами Беату, и засыпал со сладостным чувством, что увидит ее по пробуждении. Странные коленца отбрасывает жизнь. Ещё недавно, здоровый физически, но, искорёженный, надломленный, втайне мечтал о забвении. Здесь же, на больничной койке, с трудом выкарабкиваясь из небытия, он чувствовал себя совершенно счастливым.

Посетителей пока не пускали. Тем неприятней скребанули Гулевского внезапно донесшиеся от лифта победительные голоса.

Дверь распахнулась. В палату, в накинутых белых халатах, вошли зам Генерального прокурора Толстых и следом – обременённый тяжелыми пакетами Резун.

– Огурец! Просто свеженький огурец! – с порога, ещё не разглядев больного, заговорил Толстых. – А таких страхов наговорили!.. Ну, разве не огурец?

Он требовательно обернулся к Резуну.

– Так это ж Илья Викторович! Не человек – кремень… Гвозди бы делать из этих людей… Одно слово – Гулливер! – подтвердил тот, откровенно любуясь учителем.

Беата заметила, что по лбу больного забегали знакомые волны.

– Не долго, пожалуйста, – сухо напомнила она.

Резун понимающе закивал, передал ей подношения.

– Илья, дорогой! Знал бы как рад, – прочувствованно произнес Толстых. – Не от себя одного говорю. Многие рвались. Но мы отодвинули, – нечего гордость нации попусту тревожить. Решили, что хватит самых близких.

Усмешка больного смутила велеречивого прокурора.

– Тут слушок прошел, будто за границу собрался, – припомнил он. Выдержал паузу, дожидаясь ответа. Не дождался.

– Не верю! – с новой силой громыхнул Толстых. – Чтоб такая глыба… Мы не настолько богаты, чтоб Гулливерами разбрасываться. Так говорю? – потребовал он от Резуна.

– Академия ждет-не дождется возвращения мэтра, – подтвердил тот.

– Я, кажется, не прошёл аттестацию, – напомнил ему Гулевский.

Резун конфузливо хихикнул.

– Вы за кого своего ученика держите? – возмутился он. – Я что, дурак, такими кадрами разбрасываться? Рапорт ещё тогда под сукно положил. Знал, что Гулливера никто не повалит!.. А уж нынче-то!

Он намекающе скосился на слегка притухшего прокурора. Подтолкнул.

– Валерий Георгиевич! Илья Викторович ещё слаб. Так что пора о главном.

– Да! – встряхнулся тот. – Дело твоё, Илья Викторович, много шуму наделало. Даже за границей. И главное, как и всё, с тобой связанное, мощным, я бы сказал, интеграционным толчком стало. Короче, – он торжественно подобрался. – Президент дал команду срочно подготовить полный блок антикоррупционных законов. По всем, понимаешь, направлениям и отраслям права. Как ты всегда добивался. Чтоб без лазеек. Утверждена очень полномочная межведомственная комиссия, – он потряс кулаком. – Собственно, мы с Резуном по её поручению и прибыли. Кандидатура председателя, считай, не обсуждалась. Тут даже из следственного комитета единогласно проголосовали. Да и в самом деле – кто, если не ты? Твоя энергия, твоя прославленная принципиальность!..

Гулевскому послышалось тихое всхлипывание у окна. Он повернул голову. За ширмой, невидимая посетителям, мелко сотрясалась Беата. Встревоженный Гулевский приподнялся на подушке. И – разглядел. Прикрыв рукой рот, Беата заходилась от приступа неудержимого смеха. И в глазах искрились задорно «косящие» бесенята, те самые, что и во время первой их встречи. Тёплая, нежная волна захлестнула Гулевского. Будто на иссохшую, умирающую почву хлынул живительный поток.