Прощённые долги - Инна Тронина

Аркадий ускорил шаг, но потом остановился. В бездонном тёмном небе с редкими белесоватыми тучками и россыпью звёзд горели красные огни телебашни, поднимающейся над городом. Отсюда её было особенно хорошо видно, потому что здания кинотеатра и Торжковского рынка не закрывали обзор.

Калинин не заметил, как из-за угла павильона вышел полный низкорослый человек в длинном макинтоше, достал пистолет, не спеша взвёл курок. Потом проверил, плотно ли навинчен глушитель, прищурил один глаз и выстрелил навскидку, целясь Калинину под левую лопатку. Аркадия вдруг сильно толкнуло вперёд, а после спину обожгло, словно издали бросили раскалённый в костре камень. Он зашатался, пытаясь устоять на ногах, обернуться назад, но это у него не получилось.

Огни вышки рванулись вверх, весело закружились, как в хороводе, побежали под ногами, как живые. Пожелтевший куст с белыми ягодами и сломанный деревянный ящик взвились вверх и улетели в космос. Калинин уже обо всём догадалась, но исправить ничего не смог.

– Хорошо, что цыгане парня с собой не утащили! – оживлённо говорил Али Мамедов, пытаясь перекричать шум мотора. Грузовик как раз проезжал мимо Лахтинского разлива. – Вы же понимаете, сунут в табор к своим родственникам – и ни с какой милицией не найдёшь. Пиши пропало, как говорится! Ромалы сами хотели за него башли содрать, да парень сбежать попытался. Его догнали, схватили, потащили назад. Ну, и поранили в драке. Раненого у себя держать не захотели, бросили на улице. А мы подобрали – человек же живой. Антон давно с племянником Макара, цыганского барона, враждовал из-за «сена». Всё казалось, что их с Беном надувают. А Макар таких вещей не любит, вот и решил отомстить. Пришлось мне с ним не очень вежливо побеседовать после того, как Антона нашли у речки. Так скажите, пожалуйста, неужели нам ничего не причитается за спасение мальчишки? Отец его, думаю, не станет особенно возражать…

Озирский почувствовал, как пахнуло заливом. Значит, проехали Лахту, и сейчас будет Ольгино. Ничего не отвечая Мамедову, Андрей взглянул на часы – половина одиннадцатого. Интересно, догадается Аркадий скинуть номер машины на посты ГАИ, чтобы, в случае чего, имели в виду? Конечно, он это сделает, и можно не беспокоиться. Кроме того, у Мамедова явно нет намерений убивать своего спутника – иначе зачем столько ждать?.

– Я вижу, вы мне до конца не доверяете, – с сожалением сказал Али. Андрей старался не смотреть в такое знакомое и в то же время совершенно чужое лицо. – Видите? – Красавчик опустил руку в карман пальто и достал оттуда бумажник крокодиловой кожи. – Это – портмоне Антона Аверина. Возьмите.

– Зачем? – устало спросил Андрей. Спина его болела всё сильнее, потому что сидеть на камере было неудобно.

– Чтобы не оставалось сомнений. Откройте его. Там есть фотография. Антон позволил мне взять эту вещицу, чтобы доказать наше с ним знакомство. Жаль, что здесь нет профессора – он без труда опознал бы портмоне.

Али опять включил фонарь, осветил внутренность кошелька. За прозрачной стенкой с внутренней стороны была вставлена цветная фотография. На которой действительно были изображены мать, сестры и племянники Антона. Озирский закрыл портмоне, молча вернул его Мамедову и снова опустил веки. Вместо того чтобы успокоиться, он, напротив, насторожился, потому что верил Мамедову теперь ещё меньше, чем прежде.

Грузовик ехал уже не по ровному покрытию шоссе, а по размытой дождями просёлочной дороге; его мотало из стороны в сторону. Вдалеке прогудела электричка, а совсем рядом протарахтел мотоцикл. Али поднялся с камеры, дошёл до дверцы фургона, толкнул её и выглянул наружу.

– Всё, подъезжаем. Без десяти одиннадцать. Отлично! А так бы мы ещё даже не встретились. Зачем терять время? Жизнь так коротка!..

ЗИЛ остановился, и Али жестом пригласил Андрея на выход. Сам он тотчас же выпрыгнул наружу и быстро пошёл к калитке. Озирский лишь успел увидеть забор из облупленных реек и за ним – дом среди сиреневых и рябиновых кустов. Сквозь листву уютно светилось одно окошко на втором этаже – на подоконнике стояла лампочка под хрустальным абажуром.

Сосредоточив всё внимание на Мамедове, Озирский не заметил, как из-за груды ватников и сапог выбралась тёмная фигура. Открывая калитку, Али уронил надетое на забор цинковое ведро, и оно с грохотом покатилось в канаву, заглушив все остальные звуки, которые могли бы заставить Андрея оглянуться и помешать противнику. Он лишь почувствовал укол в шею, и дыхание перехватило от резкого, тошнотворного запаха. Тело мгновенно потеряло чувствительность, и ноги подогнулись в коленях.

Но Озирский всё же успел разглядеть брюнета в респираторе, держащего в вытянутой руке серебристый баллончик с красными латинскими буквами. Потом из глаз хлынули слёзы, и свет померк для Андрея. Грудь разодрал болезненный, надсадный кашель, и сознание окончательно пропало.

* * *

Забытье длилось минут десять-пятнадцать – по крайней мере, так показалось Озирскому. Глаза под закрытыми веками всё ещё резало, в мозгу стоял плотный туман. Но постепенно он начал кое-что соображать и попробовал пошевелиться. Тут же к лицу прикоснулась мягкая влажная ткань – кто-то умело, привычно обтирал лоб и щёки. Потом уже другой тампон проехался от наружного угла правого глаза к внутреннему; то же самое проделали и с левым. Резь быстро прошла, и Андрей наконец-то смог разомкнуть веки.

То, что он увидел, было поистине прекрасно. Над ним склонилась рафаэлевская Мадонна, вся в белом, с нежной улыбкой на устах. Именно она вытирала лицо, промывала глаза и вообще дежурила рядом с беспамятным Андреем, которому почему-то было очень холодно и неудобно. Пошевелиться он так и не смог, сколько ни пытался. И вовсе не потому, что члены ему не повиновались.

– Кажется, всё в порядке! – Красавица отбросила тампон назад. – Я всегда говорила, что тебя надолго не выключить. Давно мечтала с тобой познакомиться, и вот дождалась. Конечно, не думала, что это случится при таких обстоятельствах. Меня зовут Нора. Элеонора Келль.

Озирский видел уже ясно, и потому мог изучить каждую чёрточку на этом безупречном лице. Значит, вот она какая, племянница Ювелира, фактически его дочь и наследница. Костюм сестры милосердия ничуть не убавлял её очарования. Напротив, подчёркивал все достоинства. Несмотря на свои совершенные черты, Элеонора пользовалась косметикой, но накладывала её умело, профессионально, гармонично сочетания тона. Светло-фиолетовые тени на выпуклых веках, чёрная французская тушь на ресницах, сухие, вишнёвого цвета, румяна, лиловая перламутровая помада дополняли этот бесподобный портрет, который можно было увидеть только в раю.

Но в следующую минуту Озирский окончательно пришёл в себя и понял, что попал в ад. Он лежал на панцирной сетки кровати с никелированными спинками, без белья и матраса. Руки и ноги его были привязаны к кровати сверхпрочным шпагатом, продетым сквозь отверстия в сетке. Обе руки, кроме того, вывернутые ладонями кверху, лежали на занозистых деревянных брусках, приделанных к металлическому ободу панциря. Абсолютно голый и беспомощный, Андрей лежал под яркой лампой в позе распятого, и, возможно, этим особенно наслаждалась Элеонора.