Чужое лицо - Эдуард Тополь

А на Ленинском проспекте, в чисто убранной трехкомнатной квартире генерала Юрышева, на празднично сервированном цветами, коньяком и советским шампанским столе стоял нетронутый десерт. Утром Галина решила, что, помирившись в ресторане, они приедут с Юрышевым домой, и здесь его встретят цветы, десерт, любимый коньяк «Арарат» и прежний уют семейного очага. Но вместо ресторана они поехали на Новодевичье кладбище, там она подвела Юрышева к могиле сына, и он долго стоял возле этой могилы. Молчаливо и скорбно он смотрел на занесенную снегом могилу, на какой-то мусор, который валялся возле нее. Это было еще одним укором и еще одной пыткой для Галины – ведь за все это время она ни разу не была здесь, и никто не убирал могилу сына. И теперь, спохватившись, она поспешно бросилась собирать эти грязные, смерзшиеся обрывки газет, какую-то консервную банку, бутылку. Но взгляд Юрышева остановил ее, и она вдруг одним движением, прямо с этим мусором в руках, рухнула перед мужем на колени в глубокий смерзшийся снег.

– Ну убей меня! Убей!

В вечерних зимних морозных сумерках она почти не видела его лица. Он молча повернулся и пошел к выходу с кладбища, к машине. Она поднялась с коленей и поплелась за ним. Кладбищенский сторож уже закрывал ворота и выгонял двух нищенок. Обе нищенки протянули к Ставинскому руки за подаянием, эти руки были в рваных перчатках. Ставинский сунул руку в карман и, не глядя, подал им не то рубль, не то пятерку.

– За раба Божьего Виктора…

– Помолимся, родимый, от души помолимся… – обрадованно запричитали ему в спину старухи и тут же с разгоревшейся надеждой посмотрели на приближающуюся к ним Галину, Выронив из рук мусор и бутылку, она поспешно открыла сумочку и отдала им все, что у нее было, – почти пятьдесят рублей.

– За кого? За кого молиться, милая? – испуганно спросили старухи.

– За грешницу Галину… – плача сказала она и прошла мимо, наклонив вперед голову и пряча полные слез глаза.

Старухи что-то говорили ей вслед, одна из них подняла со снега оброненную Галей бутылку – тоже можно сдать в магазин, двенадцать копеек дадут за бутылку.

Сидя в машине, Ставинский открыл Галине левую, у водительского места дверцу. Она села в машину и спросила, не глядя на мужа:

– Куда?

– Домой… – произнес он.

И теперь они были дома, в пустой, чисто убранной квартире, с цветами, коньяком, шампанским и тортом на праздничном столе. Низкий торшер неярко освещал комнату, скрывая квадратное пятно на обоях – место портрета сына. Галина стояла у темного окна, нервно и устало курила.

Ставинский подошел к столу, налил коньяк не в рюмку, а в фужер – половину фужера. Эта женщина была его самым опасным экзаменатором, но то, что он знал о ней, давало ему власть над ее душой. И эту власть нужно продлить как можно дольше, и, значит, нельзя допускать близости, нужно отложить эту близость, отсрочить. С коньяком в руке он подошел к Галине, стал у нее за спиной, протянул ей через плечо фужер.

Она повернула к нему заплаканное лицо. Он увидел, что она готова опять упасть на колени, плакать и просить прошения, но он сказал хрипло:

– Выпей. Выпей и дай мне время…

– Хорошо. Конечно. Спасибо, Сережа… – Она взяла фужер и смотрела на мужа такими благодарными глазами, что Ставинский не выдержал – круто повернулся и ушел в спальню. Там он открыл комод, нашел постельное белье и понес его в комнату погибшего сына Юрышева Виктора.

Галя увидела, что ему неудобно нести белье одной рукой, и метнулась помочь:

– Ты будешь спать в Витиной комнате?

Он кивнул.

– Хорошо, я постелю тебе, – сказала она покорно. Позже, закрыв дверь этой комнаты, Ставинский разделся и лег в постель. Он слышал, как Галя нервно ходила в гостиной, потом шумела водой в ванной. Сквозь тонкую дверную щель пробивалась узкая полоска света, и Ставинский все не мог дождаться, когда она выключит свет и ляжет спать. И не заметил, как уснул – от всех перипетий этого дня он уснул быстрей, чем сам ожидал от себя. Он проснулся среди ночи – через час или через полтора – от чьего-то прикосновения к правой, в иммобилизационной гипсовой повязке руке.