Упади семь раз - Лия Лин

Аделаида Ильинична набрала номер.

– Алло! – громко, командирским голосом проговорила она в трубку. – Саш, ты, что ли? Узнал? Ну да, мой голос ни с чьим не спутаешь. – Пожилая женщина хрипло рассмеялась. – А помнишь, как ты боялся меня, когда первый раз пришёл в кабинет? Да-а-а, боялся. Тре-пе-тал! Теперь-то зазнался, а ведь ходил за мной, как щенок, всему учился.

Аделаида кокетничала с неведомым мне Сашкой. Не упуская момента подкольнуть по старой начальственной привычке.

– Ох, Сашка, несносный мальчишка! Скажи, ты зачем мою девочку обидел?

Тут я впервые встрепенулась, заподозрив… невозможное.

– Как какую? Лию, красавицу мою. Добрая она, я бы на её месте тебя не простила. Ну как не обижал? Она к тебе со всей душой, существо доверчивое, как мотылёк, а ты… Знаю я её, конечно. И всю её историю знаю получше тебя. Лие я доверяю полностью. Чистой души человек. Так что, Сашка, несдобровать тебе, если не исправишься. Ты ж знаешь Аду, житья тебе не дам!

Старушка опять засмеялась, ни разу я не видела её такой важной и игривой одновременно.

Услышав, что речь идёт о Лие, я сидела, вжавшись в стул, готовая провалиться сквозь землю. С одной стороны, мне казалось, что говорили не обо мне – настолько непривычные эпитеты навешивала на меня Ада. С другой стороны – вроде обо мне. Ведь других Лий поблизости не наблюдалось.

Затем Ада долго соболезновала Мультивенко по поводу смерти сына:

– Слышала, Саша, про твоё горе, недавно узнала. Соболезную. Тебе и Наташе. Стасика маленьким помню… Мне до сих пор не верится. Что за времена? Страшные…

Закончив разговор на властной ноте, как и начинала, Аделаида Ильинична, раскрасневшаяся и довольная, повернулась ко мне.

– Ну что, всыпала я этому мальчишке! Он ко мне сопляком пришёл работать после института, а я тогда величина была – зам. первого секретаря обкома. Всему Сашку научила. Знаю и его семью. Ужасно, конечно, что с сыном так случилось. Стасика крохой знала. Балованный он всегда был. Любимец Наташкин. Какое горе! Но ведь и горе не повод, чтобы обижать невинных. Сказала я ему всё, Линейка. А там уж пусть Сашка своей головой думает. Взрослый уже.

Я была в такой растерянности, что ни единого слова выдавить не могла.

– Не говори ничего сейчас, – поняла мое состояние старушка. – Иди домой, полежи, вон как расстроилась… Может, следующим летом выведешь меня погулять на улицу? А то дочка всё отказывается. Говорит, невозможно. А ведь нет ничего невозможного? Так? Погуляем ещё, обещаешь бабке?

– Постараюсь. То есть обещаю, – кивнула я, плохо соображая от волнения.

– Ну иди, иди.

Мы обнялись, и я пошла к себе, не веря, что услышанное – правда. Что бабка Ада звонила Мультивенко.

Дома Надька в комнате Забавы дописывала картину «Кающаяся Анна-Магдалина». Подруга хотела довести все детали до совершенства, накладывая всё более и более густые тени под глаза. Анька на картине ещё больше похудела и почернела. С каждым новым штрихом её раскаяние становилось всё больше. Бедная Андре, ходить ей осунувшейся ещё долго. Сила таланта у Надин бронебойная, я нисколько в этом не сомневалась.

– Надь…

– Чего?

– Бабка Ада позвонила губернатору. Мультивенко.

– Зачем? – опешила подруга.

– Оказалось, что она его бывшая начальница.

– Ни фига себе! И что?

– Рассказала ему всё про меня. Вот и не пойму, хорошо это или плохо? Но теперь уж как вышло…

Зайдя к себе, я первым делом увидела Забаву, раскладывающую кресло.

– Мамуль, я тут спать лягу, в моей комнате красками воняет – жуть. А почему тётя Надин не в мастерской своей рисует?

– У неё сложный период, потерпи, – вздохнула я. – А тётя Андре где?

– Уехала домой, сказала, что не хочет нам мешать. – Застелив постель, дочь плюхнулась на неё, включив новенький ноут.

– Забав, завтра – первое сентября, долго не засиживайся! Вставать рано придётся.

Судя по «угу» и клацанью клавиатуры, дочь просто не обратила внимания на мои слова. Махнув рукой, я поплелась в ванную. День выдался на редкость утомительным. Как там Анька, одна в своей квартире? Надо бы ей позвонить.