Подвеска Кончиты - Анна Князева

Для самого Вячеслава Алексеевича эта измена была самой отвратительной потому, что случилась в квартире, где жила его дочь. Такого он простить не мог, хотя во всем винил одного себя.

– Славик… – Настя осторожно напомнила ему о себе.

– Прости, задумался…

Уже несколько дней они жили в разных комнатах. Настя – в их общей спальне, Вячеслав Алексеевич – в пустующей комнате дочери. Он старательно избегал встреч. Утром, наскоро выпив кофе, сваренный притихшей Серафимой Петровной, уезжал на работу. Вечером допоздна засиживался в офисе и только к полуночи возвращался домой. При мысли о том, что можно переночевать в городской квартире, он болезненно морщился и отправлялся на дачу.

– Славик…

Они сидели друг против друга за столом в гостиной. Серафима Петровна предупредительно прикрыла кухонную дверь, не забыв оставить щелку, чтобы не пропустить ни слова.

– Начну с того, что успокою тебя… – Вячеслав Алексеевич говорил очень сдержанно. – Ты не моя собственность и сама вправе решать….

– Ну, я не зна-а-аю…

– Сначала дослушай.

Вячеслав Алексеевич был удивительно спокоен.

– Я знал, что рано или поздно такой разговор случится, и давно к нему подготовился. Нам необходимо расстаться.

– Славик, родненький, за что?!

– Не «за что», а «почему». Я не имею права ломать твою жизнь. Ты должна быть счастлива, встретить молодого красивого парня, выйти замуж, завести детей. Пока я рядом с тобой, это невозможно.

– Ты мне совсем не мешаешь, – простодушно ответила Настя, но кухонная дверь сердито хлопнула, и она прикусила язык. – Прости меня, я больше не буду!

Это нелепое обещание не только не рассмешило Вячеслава Алексеевича, но и добавило уверенности в том, что его гражданская жена – сущий ребенок, и он совершает преступление, пользуясь ее молодостью.

Несколько ночей, которые он провел в одиночестве, были посвящены размышлениям и попыткам разобраться в себе. Он всерьез опасался, что сознательно выкидывает Настю из своей жизни в надежде освободить место. Вячеслав Алексеевич надеялся, что в семью вернется жена. Боялся в это верить… и верил.

И все же он принял, как ему казалось, правильное решение.

– Я ухожу. Ты, – он говорил очень мягко, – ты останешься здесь. Разумеется, вместе с Серафимой Петровной.

– Но ведь это твой дом, – Настя недоверчиво посмотрела ему в глаза. За все время разговора она сделала это впервые.

– Нет.

– Что ты имеешь в виду? Дом чужой?

– Этот дом – твой.

– Конечно, ты всегда мне так говорил…

– Так и есть. Я переоформил его на тебя. Ты свободна, у тебя есть дом и немного денег. Живи, работай, учись. Будь счастлива.

– Славик… Ты не врешь?

– Нет, – Вячеслав Алексеевич улыбнулся.

– Мама… – от радости у Насти пересохло в горле. – Мама… Мама! – закричала она и побежала на кухню.

Перед ней распахнулась дверь, цепкая рука Серафимы Петровны энергично втащила ее внутрь. После чего дверь со стуком захлопнулась.

Вячеслав Алексеевич поднялся к себе. Он не ожидал, что объяснение отнимет так много сил. К счастью, все случилось достаточно быстро.

В этот момент на кухне разыгрывалась настоящая буря.

– Дура безмозглая! – Серафима Петровна схватилась за голову. – Какую бестолочь я родила… За что же мне такое наказание! – не сдержавшись, она заплакала.

– Мама! Он оставил нам дом! Славик переоформил его на меня.

– Чему ты радуешься, малоумная?

– Теперь мы свободны! Сами себе хозяйки!

– Ты подумала, что с нами будет? Когда ты садишься за стол и просишь у меня икорки красненькой или ветчинки, знаешь, сколько все это стоит? Ты хоть раз задумывалась, сколько стоят продукты? А тряпки твои, шубки норковые да песцовые, духи-помады?! А?! Отвечай!

Серафима Петровна рухнула на стул и схватилась за сердце.

– Подумала о том, что теперь нужно искать работу?

– Да ну…

Мать трагически покачала головой:

– Божечки мои, как жить-то будешь, дуреха…

– Не знаю, мама… Что мне теперь делать?

– Иди к Вячеславу Алексеевичу, скажи: поняла – любишь только его. Скажи, что мечтаешь о сыне. И чтоб непременно на него был похож. Скажи, что не нужен тебе этот дом.

– Ну нет! – отчаянно возразила дочь, но тут же получила сильнейшую оплеуху.

– Заткнись!

От неожиданности Настя разрыдалась, но мать немедленно прижала ее к себе и ласково зашептала:

– Детонька моя бедная. Ступай к нему и сделай, как я сказала. У мамы сердце болит за тебя, мама не научит плохому.

Назавтра Настя сидела в гостиной уже в семь утра. Серафима Петровна встала еще раньше. Из кухни доносился запах ванильных булочек. Против них Вячеслав Алексеевич никогда не мог устоять, особенно если их подавали с какао.

В семь сорок пять по лестнице сбежал Вячеслав Алексеевич, ему казалось, что в это утро начинается новая счастливая жизнь.

– Доброе утро, Вячеслав Алексеевич. Какао, булочек ванильных? – Серафима Петровна расплылась в милейшей улыбке.

– Не откажусь!

Он впервые не поцеловал Настю при встрече. Поймав себя на этом, Вячеслав Алексеевич радостно улыбнулся.

Однако Насте стало не по себе.

– Сла-а-авик…

– Что?

– Я не хочу…

– Не понял?

– Я не хочу этого дома. Я люблю только тебя.

Вячеслав Алексеевич обреченно сел на диван. Все, что сказала ему Настя, выслушал молча, не возражая и не поднимая на нее глаз.

Вячеслав Алексеевич вышел из дома. Сел в машину, долго подстраивал под себя сиденье. Со вчерашнего вечера многое изменилось. Пытаясь разобраться в себе, он вдруг понял: случилось то, что должно было случиться. Он разлюбил Настю.

Всю дорогу в аэропорт Вячеслав Алексеевич задавал себе один и тот же вопрос: а любил ли он ее вообще? И сам себе честно признавался: не любил, а только тешился поразительным сходством Насти со своей первой женой Людмилой. Эгоистически использовал ее красоту и ее молодость.

«Это расплата за малодушие, за слабость, за постыдное мужское тщеславие, – Вячеслав Алексеевич усмехнулся. – Еще бы, иметь рядом женщину моложе себя на двадцать пять лет – мечта любого мужика старше пятидесяти…»

– На пороге любви… – он пропел дурацкую фразу из давно забытой песенки. – Смешо-о-он, старый дурак. Смешо-о-он…

Взглянув на часы, он прибавил скорость, регистрация на рейс в Нижневартовск заканчивалась через пятнадцать минут.