Бог жесток - Сергей Белавкин

— К Богу, к женщине… — Она отвела смущенный косящий взгляд. — Вы любили когда-нибудь?

— У меня была женщина, которая значила для меня очень много, — ответил я. — И она убедила меня, что я значу для нее ничуть не меньше. Но женщина создана для счастья, как птица для полета. Сойдись я с ней еще ближе, сделай своей женой, что бы я ей предложил? Себя с убогой хибарой, нерегулярным заработком, вечными синяками и страхом, что каждая наша встреча может оказаться последней? Она сделала правильный выбор. Сейчас она счастлива в браке, живет в личном коттедже, купается в личном бассейне, катается на личном автомобиле. Я ее не осуждаю. Я вообще никого, никогда и ни за что не осуждаю. У каждого своя жизнь и по-своему крутятся шарики в голове.

Мне вдруг ужасно захотелось выпить. Но, даже проглотив полстакана коньяку, я не смог унять черную горечь. Потеряв свою женщину, я потерял своего ребенка. Она стала женой крупного шведского коммерсанта, который усыновил нашего сына и дал ему свое имя.

— Вы… Вам никто не говорил?.. Вы добрый человек… — Зина приблизила ко мне страдальческое, жалобное лицо.

Уж не жалела ли она меня? И я разозлился.

— Ошибаешься. Я не добрый. Я не злой. Я никакой. Будь во мне избыток слюнтяйских или, наоборот, агрессивных чувств, я не смог бы заниматься своей работой. В ней необходима бесстрастность. Единственное чувство, которое во мне живо на все сто, — инстинкт самосохранения и животный страх. Без них никуда.

— А как же… Как же насчет души? Я не поверю, что она у вас черствая. Вы ведь… Вы ведь способны прощать?

— Прощать кого?

— Заблудившихся… падших…

Я чавкнул набитым ртом:

— Ты это о Лене?

Девушка отчаянно затрясла головой.

— О себе? — ощутив легкий мандраж, догадался я.

Хихикает как ненормальная. Заваливается на бок, на меня. Начинает дрожать. Это похоже на припадок, и Зина ничего не может с собой сделать: ни подняться на ноги, ни оторвать голову от моего плеча. В слабеньком, срывающемся голоске звучат истерические нотки.

— …очень скоро… любовь… надо только… придет… я не знаю… не пойму, что со мной… Я хочу… я хочу… умереть…

Внезапно все кончается. Зина очень осторожно снимает очки, кладет их в изголовье кровати, обращается ко мне каким-то пустым, безжизненным голосом:

— Пожалуйста, погасите свет.

Я не ощущал ни трепета, ни потрясения, ни отвращения, и тем более не ощущал я страсти. Я оставался так же пуст. Очень спокойно подумав о своей холостяцкой квартире и холодной постели с несвежим бельем, где меня уже слишком давно не ждала женщина, я шагнул к выключателю.

Пили шампанское не выбираясь из кровати, как счастливые молодожены. Точнее, фужер в руке находился только у меня, грешница, завернувшись в простыню и забившись в угол, стучала зубами.

— Странно, ты вела себя как будто… Но ты же не девственница…

— Разве… Разве вам это так важно?

— Да нет. Но вроде мы решили быть откровенны друг с другом…

Они с матерью, худенькой, маленькой и болезненной женщиной, были почти незаметны в доме. Комнатка в полуподвальном помещении готовящегося на слом дома, вода в колонке, уборная на улице. Зина почти не помнила той своей жизни: дни тянулись за днями, однообразные, мутные, серые, словно затянувшаяся дождливая осень. Мать, сготовив скудную закуску и подав ее на стол, пряталась в маленький чуланчик, где уже находилась Зина. Вместе они вязали, штопали одежду, просто смотрели в глаза друг другу, и во взглядах их стоял молчаливый вопрос: «Когда это кончится?» Из комнаты доносились пьяные вопли, матерная ругань, звон бьющейся посуды; там отец, уголовник со стажем, его дружки по тому же цеху и вульгарные бабищи с золотыми зубами — боевые подруги — всегда находили повод, чтобы выпить. Тот последний день врезался Зине в память на всю жизнь. Мать «плохо» подала закуску, чем выказала «неуважение» дорогим гостям, отец вышвырнул жену на улицу, на трескучий мороз, бил в пьяном безумии ногами и, бесчувственную, окровавленную, оставил на всю ночь. Наутро несколько протрезвевший отец отправил свою жену на «скорой» в больницу, Зина осталась совершенно одна, а застолье продолжилось. Под вечер ее позвали в комнату, насильно напоили самогоном, полураздетые шалавы стали срывать одежду. Девушкой воспользовались по очереди все дружки отца, когда настала очередь его самого, она сумела вырваться, в отчаянной попытке защититься схватила что-то со стола. И кульминация семейного ада — кровь, холодный металл в девичьей руке. Острие кухонного ножа обломилось, войдя точно в сердце. В камере отцеубийца узнала, что мать умерла. Непредумышленное убийство в состоянии аффекта, блестящая речь адвоката, грязь со всеми подробностями, смачно изложенная беспринципными газетчиками… Она была оправдана, вернулась домой, сложила немногочисленные пожитки, села в первый попавшийся поезд… Незнакомый город, чужие люди с равнодушными лицами, не знала, куда идти, заплакала в отчаянии. Ей было всего шестнадцать, и жизнь казалась конченой. Кто-то тронул ее за плечо: «У тебя какая-то беда? Как тебя зовут? Меня — Лена».

Девушки нашли друг друга. Но какими же они были разными! Белокурая красавица познала первую и вечную любовь, серая дурнушка смотрела на меня молящим, стеклянным от слез взглядом.

— Вы придете еще?

— Да, — кивнул я, зная, что никогда этого не сделаю.