Сиротский Бруклин - Джонатан Летем

– Черт с ним, езжай вперед! – сказал я.

Похоже, таксист был того же мнения. Мы так и ползли по Пятьдесят девятой – безумное родео частных авто и такси, вынужденных повиноваться непреложному закону смены сигналов светофора. Наконец наша часть потока догнала их поток – и вот они перемешались, слились друг с другом. Черный автомобиль агрессивно тыкался носом в багажники впереди идущих машин. Мы рыскали, спеша нагнать его и даже не пытаясь больше замаскироваться среди других авто. Кварталы пролетали мимо нас.

– Поворачивают! – заорал я. – За ними!

Я уцепился за ручку двери, а Кони, правильно оценив ситуацию, рванул вперед, расталкивая зазевавшиеся машины и не замечая визжащих вокруг тормозов, лысеющей резины и поцарапанного хрома. Зато мой тик успокоился: одно дело стресс, а другое – животный страх. Это как в самолете: когда самолет садится, сотрясаясь от вибрации, все до единого пассажиры и экипаж пытаются усилием воли заставить его корпус не дрожать. Так и я в воображении усмирял происходящее (в данном случае – колёса, транспорт, Гилберта, гравитацию, рывки вперед и так далее) и был в состоянии справляться с собой. Туретту пришлось пока отступить.

– Тридцать шестая, – заметил Кони, когда мы покатили по боковой улице.

– И что это означает?

– Понятия не имею. Но что-то означает, – отозвался он.

– Тоннель. Тоннель «Мидтаун». Квинс.

Это несколько успокоило нас обоих. Здоровяк и его шофер приближались к нашей стороне поля. Более или менее. К ее окраинам. Не Бруклин, конечно, но тоже не так уж плохо. Мы оказались в одном из двух уплотнившихся рядов транспорта, которые устремились к входу в тоннель. Черный автомобиль был надежно зажат в потоке в двух машинах впереди нас. В стеклах его блестящих потемневших окон отражались вспышки огней, освещавших эту безумную городскую артерию. Я чуть расслабился, перестал сдерживать дыхание и тут же почувствовал, как из моего горла рвутся наружу обычные слова. Я заскрежетал зубами, но, не сдержавшись, пропищал: «Съешьте меня!»

– Пошлина, – вдруг сказал Кони.

– Что?

– Надо заплатить пошлину. Когда въедем в Квинс.

Я стал шарить в карманах:

– А сколько надо?

– Кажется, три пятьдесят.

Едва я успел наскрести требуемую сумму – три купюры, четвертак, десятицентовик и три пятицентовика, как тоннель закончился и два потока раздробились на части, устремившись к шести или семи кабинкам. Я пересчитал деньги и, не разжимая кулак, протянул Гилберту.

– Нечего клеиться за ними, – заметил я. – Выбери-ка очередь побыстрее. Можешь подрезать кого-нибудь.

– Ага. – Кони вглядывался в ветровое стекло, пытаясь определить» в какую сторону лучше свернуть. Но как только он повернул руль направо, черный автомобиль тут же резко вырулил из своего потока и дернул к самой левой кабинке.

Мы оторопело переглянулись.

– Это еще что такое? – сквозь зубы процедил Гилберт.

– «И-Зед-пасс», – ответил я. – У них есть блатной пропуск «И-Зед-пасс».

«Кей– кар» скользнул на блатную линию и медленно подъехал к свободной кабинке. А Кони тем временем томился третьим в очереди к кабинке с надписью «Без сдачи или с жетонами».

– Следуй за ними! – крикнул я.

– Пытаюсь, – бросил в ответ Гилберт, ошеломленный неожиданным поворотом событий.

– Сворачивай налево! – командовал я. – Проедешь не останавливаясь!

– Но у нас же нет пропуска «И-Зед-пасс». – Кони печально улыбнулся, демонстрируя свой удивительный дар мгновенно перевоплощаться из взрослого человека в ребенка.

– Мне наплевать!

– Но мы…

Я схватился за руль, пытаясь пересилить Гилберта и вывернуть налево, но было уже слишком поздно. Место перед нами освободилось, и Гилберт проехал вперед, открывая окно со своей стороны. Я сунул наконец ему деньги, и он передал их в окошко.

Выехав из тоннеля, мы оказались в Квинсе. Перед нами раскручивался клубок ничем не примечательных улиц: бульвар Вернона, авеню Джексона, Пятьдесят вторая авеню. И так далее.

Черный автомобиль исчез.

– Двигай вперед, – сказал я.

Нахмурившись, Гилберт припарковался на Джексон-авеню. Уже почти совсем стемнело, хотя было всего семь часов. На противоположном берегу реки сверкали огнями «Эмпайр-Стейт» и «Крайслер» – самые высокие здания в городе. Машины одна за другой вырывались из пасти тоннеля и, словно насмехаясь над нами за наше бездействие, деловито устремлялись к скоростному шоссе на Лонг-Айленд. Теперь, потеряв Минну, мы были здесь чужаками.

– Долбаный пропуск! – прошипел я.

– Думаю, они от нас оторвались, – заметил Гилберт.

– Да уж, похоже, так оно и есть, – мрачно ухмыльнулся я.

– А хотя… Послушай-ка, – быстро заговорил он. – Может, они сделали круг и вернулись на Манхэттен? Может, мы смогли бы догнать их…

– Ш-ш-ш, – остановил его я, прижимая наушник к уху. – Если Фрэнк заметит, что мы его потеряли, то, возможно, скажет что-нибудь.

Увы, ничего не было слышно. Только звуки, обычные в движущейся машине. Минна и великан хранили полное молчание. Теперь мне уже не верилось, что великан и был тем самым человеком, с которым Минна беседовал в «Дзендо», – тот тип, говорящий намеками, чью вычурную многословную речь я слышал в наушники, не смог бы молчать так долго. Странно, однако, что и Минна молчал и не потешался над чем-нибудь, что видел из окна. Был ли он напуган? Или опасался, что они догадаются о передатчике? Думал ли он, что мы по-прежнему где-то поблизости? Почему вообще захотел, чтобы мы следовали за ним?

Полная неизвестность.

Я шесть раз прищелкнул языком.

Мы ждали.

Еще прищелкнул.

«Здесь, кажется, проезжал крутой польский босс, – вдруг раздался в наушниках голос Минны. – Я всегда старался держаться подальше от любителей пирогов».

А потом я услышал отчетливое: «Уй!» Как будто великан засадил ему в живот кулаком.

– Здесь поблизости есть что-нибудь польское? – спросил я у Гилберта, отрывая наушник от уха.

– Не понял?…

– Где тут что-нибудь польское? – повторил я. «Полиш-лишь-пир-пироги… Съешьте меня!»

– Понятия не имею. Тут для меня все польское.

– В Саннисайде? Или в Вудсайде? Давай же, Гилберт, соображай! Помоги мне. Где-то тут должно быть что-то польское.

– А куда приезжал Папа Римский? – стал размышлять Кони вслух. Это звучало как начало шутки, но я-то знал Гилберта. Он был не в состоянии запомнить ни одного анекдота. – Он ведь поляк? Тебе что-то говорит название Гринпойнт?