Небо Голливуда - Леон де Винтер

Широкими, как у конькобежца, шагами к нему приближалась секретарша. Изящные туфельки, короткие светлые волосы, горящие глаза, жемчужное колье и серьги.

– Я сожалею, господин Грин, но в расписании господина Канта встречи с вами нет.

– Я хотел узнать, есть ли у Роберта время.

– Господин Кант сейчас занят.

– А Анны нет? Она меня знает.

– Анна здесь больше не работает, господин Грин.

– Не работает? Ладно, скоро обеденный перерыв. Я буду на противоположной стороне, в кафе «Шаффнерс Дели». Не могли бы вы передать это Роберту?

– Я передам. Но шансов у вас мало.

– Как вас зовут?

– Шейла.

Он встретил Роберта Канта – пражского еврея, бежавшего в Америку в тридцать восьмом году, – на одной из вечеринок в самом начале своей карьеры. Это было в Беверли-Хиллс, на вилле, с тропическим садом, олимпийским бассейном, блюдами с белугой, прохладной клубникой, дынями, манго, французскими сырами; стоял мягкий калифорнийский вечер, пронизанный похотливой карибской музыкой, коктейлями «Маргарита» и «Пина Колада». Они говорили по-немецки, на тайном языке его юности, доступном лишь ста миллионам чудаков-европейцев, что сразу их объединило. Так же, как в детстве, встречаясь с представителями поколения своего отца, Грин чувствовал себя безвольным ребенком; он и теперь вел себя, словно был сыном Канта (Канту так и не удалось обзавестись собственными детьми).

Кант обратился к Грину, чтобы похвалить его статьи. Несколько раз на страницах журналов «Лос-Анджелес мэгэзин», «Таймс» и «ЛА уикли» Грин рассказывал о своих приключениях в Новом Свете, куда эмигрировал в молодости, не отдавая себе отчета в том, с какой отличной от Европы культурой ему придется столкнуться. В то время Грин рассматривал журналистику как хобби – без особых усилий раз в квартал он публиковал эссе, где выражал свои впечатления и таким образом их контролировал. После отъезда Паулы он бросил это занятие, впрочем, так же как и все остальное. Он написал дюжины достойных сожаления стихов, но Паула не пожелала, чтобы ее воспели в рифмах и аллитерациях. Рассказы и статьи вообще никуда не годились. Для этого требовалась вера в себя – качество, которое он на тот момент безнадежно утратил.

– Если тебе что-нибудь понадобится, просто позвони мне, – повторял по-немецки Кант бесчисленное множество раз. – И, в отличие от большинства подонков в этом городе, я не бросаю слов на ветер.

Несмотря на разницу в возрасте (Канту было сорок, когда он бежал из Праги), они подружились, хотя и не слишком много общались. Они ходили вместе в кино, которое обсуждали потом часами, посещали вечеринки (Робби брал Грина с собой), спорили об американской политике, пытались постигнуть «фантастическую действительность» – так называл Грин Интернет. Когда Кант рассказывал о своей пражской юности, Грин внимательно слушал и проявлял участие.

Кант стал агентом во времена громких карьер. Больше года он не получал от Грина никаких вестей. Такое случалось и раньше, но всякий раз, когда они встречались снова, складывалось впечатление, что они не виделись всего пару дней. Грин никогда ничего не просил у Канта. Он не мог позволить себе прийти к Канту с протянутой рукой – это было бы катастрофическим нарушением тех правил, которые Грин установил себе в общении с Кантом. Сейчас он был здесь исключительно для того, чтобы повидать старого друга. И больше ничего. Но где-то на уровне живота ноющей резью сидело тайное желание (Грин не давал ему превратиться в навязчивую идею), чтобы Роберт понял все сам.

«Шаффнерс» представляло собой просторное кафе, где, жалуясь на варикоз и опущение матки, разносили заказы шестидесятилетние официантки. Бутерброды могли утолить недельную потребность в тушеном мясе и пастрами, вызывая приступы изжоги и отрыжку. Но это были лучшие «холестероловые бомбы» в Лос-Анджелесе, и потому заведение не пустовало. Грин ограничился кофе.

Получив вторую бесплатную добавку – американскую смесь, которая лишь отдаленно напоминала европейский кофе, – он увидел, как Роберт Кант пересекает бульвар Уилшир. В двадцати метрах от ближайшего светофора, опираясь на трость, он решительно вышел на проезжую часть и бесстрашно остановил движение. Маленькими шагами, на слабых ногах, но с волевым видом он семенил по направлению к кафе. Заметив Грина, он улыбнулся и помахал ему.

Пыхтя, Кант опустился на диван из искусственной кожи напротив Грина. Он сохранил взгляд любопытного мальчишки, круглое еврейское лицо и изящные пальцы, как у музыканта. Если бы он не эмигрировал, он стал бы пианистом.

– Видел, как они все остановились? – спросил он лукаво. – До смерти боятся суда. Старик, сбитый миллионером-лихачом… – Он взял правую руку Грина и ущипнул ее. По-немецки произнес:

– Как дела? Хорошо выглядишь. Но это, наверно, лишь внешний лоск. Не помню, чтобы ты когда-нибудь говорил: «Да, дела идут отлично». У тебя всегда все идет дерьмово. И я никогда тебе не верю.

От каких только недугов Кант не страдал, но каждый раз выглядел бодрячком, с горящими глазами и непоседливыми руками. Ему было уже довольно много лет – Грин сбился со счета, – и кожа на лице и руках выглядела тонкой и уязвимой. Голову покрывала еще приличная шевелюра, белая, как снег. Иногда он даже отпускал бороду, что придавало ему вид шведского аристократа. Сегодня его щеки были гладко выбриты.

– На этот раз можешь мне поверить.

– Ты молод. В таком возрасте не бывает серьезных проблем. Когда состаришься, как я, вот тогда у тебя возникнет по-настоящему неразрешимая проблема. Вспомнишь меня.

– Ты доживешь до ста двадцати, – сказал Грин. – Такие, как ты, живут долго. А хорошие люди всегда уходят рано.

– Ну тогда ты вообще не умрешь.

Кант заказал чай, сандвич и рассказал о том, как сильно был занят все утро.

– Шейла мне очень помогает, ограждая меня от всяких придурков, но иногда и от нормальных людей тоже. Ты как раз сегодня попался. Лес рубят – щепки летят. Она никогда не разговаривала с тобой по телефону. Когда мы с тобой в последний раз виделись?

– Четырнадцать месяцев назад. Я сидел в Нью-Йорке и затем вернулся на дубляж. Мы тогда обедали в «Драйс».

В «Драйсе» собиралась голливудская туссовка, разъезжающая на «роллс-ройсах». Как всегда, Роберт заплатил по счету (он выходил из себя всякий раз, когда Грин доставал бумажник), и Грин отвез его домой, в квартиру на Дофеней, в одно из самых высоких зданий в этой части Лос-Анджелеса, рядом с гостиницей «Четыре сезона». Грин познакомился с Кантом, когда тот уже овдовел, и никогда не видел его в компании женщин, разве что за исключением клиенток.

Роберт спросил:

– Где ты пропадал все это время? Месяцев семь назад, будучи в Нью-Йорке, я пытался с тобой связаться, но не нашел тебя по старому адресу. Признайся – ты женился на сказочно богатой женщине с маленьким изъяном?

– Я бы не возражал и против большого изъяна.