Печать тернового венца - Антон Леонтьев

– Вы слышали? Я люблю женщин! Я лесбиянка!

Пододвинув ей чашку кофе, матушка любезно сказала:

– Да, да, это нам понятно, милая. Не хочешь ли немного пирога с ревенем?

Элька выбежала из родительского дома и, прыгнув в машину, умчалась в Гамбург. За прошедшие с тех пор без малого тринадцать лет она несколько раз пыталась снова и снова заговорить с родителями на щекотливую тему, но каждый раз они делали вид, что ничего не понимают, и немедленно переводили разговор на повседневные предметы.

Комиссарша со временем убедилась в том, что отец и матушка выбрали изумительную стратегию: делали вид, что ничего не изменилось. Они по-прежнему регулярно напоминали ей, что давно пора обзавестись семьей, то есть любящим мужем и как минимум тремя отпрысками. Ее влечение к женщинам они считали блажью горожанки, неловкой попыткой досадить семье и не воспринимали слова Эльки всерьез. Матушка нахваливала ей все новых и новых кандидатов в супруги, а отец громыхал, заявляя, что лесбиянки в действительности – обжегшиеся на мужчинах дамочки, которым требуются сильная мужская рука и размеренный распорядок жизни...

– Дорогая, нам пора! – услышала Элька голос одной из своих теток. Она встрепенулась, выныривая из воспоминаний, – многочисленные родственники небольшими группками покидали кладбище. – Не забывай, нам предстоят еще поминки!

Комиссарша Шрепп, с унынием взглянув на нескончаемую вереницу участников скорбной церемонии, уселась за руль своего «Форда-Эскорта» и порулила в сторону родительского дома. Она пообещала себе, что отдаст дань умершей тетушке и пробудет в семейном гнезде до вечера. Наверняка родители захотят, чтобы она осталась и на выходные, но Элька не желала задерживаться в деревушке и намеревалась тем же вечером вернуться в Гамбург. Она сошлется на неотложную работу (что отчасти правда), а также на то, что ее ожидает подруга (это была ложь). Со своей последней любовницей она рассталась почти полгода назад и с тех пор зализывала душевные раны; в квартире ее дожидалась только одна дама – трехцветная толстая кошка по кличке Ангела Меркель, вверенная по причине сегодняшней поездки в Шлезвиг-Гольштейн заботам коллеги и помощника Эльки долговязого Йохана Пилярски.

Спустя четверть часа, заглушив мотор, Элька поднялась по ступенькам родительского дома. На первом, как, впрочем, и на втором, этаже и даже в подвале гудели голоса. У Эльки имелось четыре брата и три сестры. Все они, за исключением младшего Штефана, которому только недавно исполнилось восемнадцать, были людьми семейными. Комиссарша толком не знала, сколько именно у нее племянников и племянниц, ибо ее братья и сестры вместе со своими женами и мужьями, в отличие от многих немцев, которые, как и сама Элька, предпочитали жить в одиночестве и не намеревались обзаводиться потомством, прикладывали все силы для улучшения негативной демографической ситуации в Федеративной Республике. На ее малой родине время, казалось, остановилось: мужчины трудились, дабы прокормить семью, женщины, не помышляя об эмансипации, вели домашнее хозяйство и рожали новых и новых детишек, и все были довольны жизнью.

– Даниэль! – раздался зычный женский голос, и Элька увидела, как на зов повернули головы сразу три или четыре мальчугана.

Комиссарша подошла к шведскому столу, положила на свою тарелку немного салата и, забившись в угол, принялась сосредоточенно жевать. Там ее и обнаружил отец. Герр Гюнтер Шрепп, высокий полный мужчина лет шестидесяти пяти с короткими седыми волосами и красным обветренным лицом, потрепал старшую дочку по плечу и заявил:

– Элька, я читал о твоем последнем расследовании в газетах! Все ловишь этого душителя в поездах? На его совести уже восемь жертв!

– Девять, – поправила отца Элька и вздохнула. Она знала, что последует за восхвалением ее подвигов: отец наверняка заведет речь о том, что у него на примете имеется порядочный и, что важнее всего, богатый молодой человек, который страстно желает познакомиться со знаменитой гамбургской комиссаршей.

К ним присоединилась фрау Аннелиза Шрепп, матушка Эльки. Невысокая, подвижная, с живым лицом и черными вьющимися волосами, она выглядела как постаревшая копия своей старшей дочери.

– Вы слышали, что сказал господин пастор? – спросила матушка и, не дожидаясь ответа, сообщила очередную сплетню: – Он знает, кому покойная тетушка Иоганна отписала все свое имущество.

– Да что ты? – изумился герр Шрепп.

Элька поморщилась.

– И откуда же у него подобные сведения? Неужели достопочтенный пастор ненароком вскрыл конверт с последней волей тетушки?

Матушка, всплеснув руками, ответила:

– Ему об этом сообщила ключница церкви, а та узнала от своей соседки, которая является кузиной дамы, что убирается у сестры адвоката, составлявшего завещание тетушки Иоганны.

Фрау Шрепп смолкла, и супруг подстегнул ее вопросом:

– Так не томи, кто же все унаследовал? Уверен, что мы. У старушки больше не было наследников. Я знаю, у нее денег куры не клюют, хоть она и скромно жила. Один домина чего стоит! А еще она вела речь о каких-то акциях. Не забывай, кстати, и о коллекции картин, о драгоценностях...

Эльке сделалось невыносимо тошно. Родители, люди далеко не самые бедные в округе, отличались северонемецкой скуповатостью (или, как формулировал отец, – рачительностью) и тряслись над каждым пфеннигом, вернее, евроцентом. И о чем они могут говорить на поминках тетушки Иоганны? Конечно же о том, кому и что она завещала!

Фрау Шрепп, оглянувшись по сторонам, чуть понизила голос:

– Слушайте... Все равно это станет через полчаса известно каждому, да и завещание будут на днях вскрывать... Иоганна отписала все одному человеку – Эльке!

Комиссарша поперхнулась и отчаянно закашляла. Герр Шрепп принялся колотить ее увесистой ладонью по спине.

– Не хватало еще, Элька, чтобы ты подавилась и умерла! – со смехом заметил он. – Поздравляю, дочка!

Отец с матерью переглянулись, герр Шрепп снова заговорил:

– Элька, ты же знаешь, что тетушка Иоганна, хотя она вечно жаловалась на безденежье и на высокие цены в супермаркете, с голоду не пухла. Я тут прикинул... Ее усадьба стоит не меньше трехсот пятидесяти тысяч! Если выбрать правильную стратегию, можно цену процентов на тридцать, а то и на все пятьдесят поднять...

Элька уставилась в окно, за которым простирался унылый пейзаж: поля, болота и островки деревьев, а также гигантские иглы металлических ветряных мельниц, вырабатывающих электроэнергию. Отец говорил, говорил и говорил... Матушка кивала, кивала и кивала... Комиссарша молчала. Все сводилось к одному: она должна доверить управление неожиданным богатством, свалившимся на ее голову, родителям, которые сумеют и старинный особняк тетушки привести в порядок, и выбить нужную цену за угодья, и выгодно продать картины с драгоценностями.

К ним подошли несколько человек: дядя Манфред и тетя Андреа Хюбнер, родственники с материнской стороны, а также их сынок Райко, кузен Эльки, в компании со своей пресной супругой Уши. Тетка и дядька принялись энергично поздравлять Эльку, и комиссарша подумала, что поминки превратились в фарс: никто не скорбел по поводу кончины тетушки Иоганны, о ней, собственно, все забыли в тот момент, как только гроб соскользнул в могилу. Многочисленные дети и подростки сновали сейчас по дому, крича и смеясь, родственники оживленно беседовали друг с другом, соседи от пуза наедались, пастор был уже подшофе, кто-то целовался в коридоре, а во дворе слышались звуки хип-хопа.