Бабочка на огонь - Елена Аверьянова

— Да ты что, Маслова, — возмутился Рейн. — Не любишь кино, что ли? Ты телевизор-то смотришь? — Он понизил голос, как будто сообщал Катюше страшную тайну: — Басманова неделю назад нашли в собственном загородном доме с раскроенным черепом.

— И кто ж его так, родимого? — мрачно спросила Катюша — очень уж ей не хотелось по такой жаре трястись в поезде, битком набитом дачниками и отдыхающими.

— Ты мне тут не остри, — погрозил пальцем начальник и ответил сначала довольно легкомысленно, потом — с энтузиазмом. — Да это неважно. Какой-то то ли немой, то ли глухой, то ли вообще, человек с умственными отклонениями. Для нас главное, что имя Басманова сейчас на слуху у народа, даже у такого дремучего, как тот, что проживает у нас в Любимске. Мы можем сделать на этом очень неплохие деньги. Надо только ловить момент, не опоздать. Я дам тебе координаты одного человечка в Москве — профессора ВГИКа Чепурного. Он был у нас два года назад на заседании киноклуба. Хороший мужик. Мы с ним на рыбалку вместе ездили. Думаю, он меня помнит. Поедешь к нему, он поможет подобрать тебе материал о Басманове. Понимаешь, Маслова? — прикрикнул он на Катюшу, слушавшую его с постным лицом. — Как финансовый директор, понимаешь? Ты соображаешь, что весь коллектив — и ты, и я, можем вообще остаться не у дел, потому что городу, по большому счету, наш киноклуб не нужен. Город ничего не хочет знать о настоящем французе — Серже Гейнсбуре. Городу интереснее своя, доморощенная «француженка» — Груня Лемур. Видела плакат?

Максим Робертович показал головой в угол, где валялось что-то бумажно-глянцевое, большое и красочное.

— Это я его с дверей нашего киноклуба содрал, — злорадно усмехнулся фанатик и энтузиаст кино. — Она, видишь ли, рада сообщить землякам о своем приезде. Тоже мне — Эдит Пиаф.

Катюша подошла поближе к блестящему, разорванному пополам, плакату, под неодобрительное хмыканье начальника расправила его и увидела свою бывшую одноклассницу Аньку Григорьеву.

Много лет назад, так много, что Катюше и вспоминать не хотелось, жили в городе Любимске три девушки, три неразлучные подруги: Олеся Морозова, Аня Григорьева и Катюша Маслова. Олеся и Аня были высокими красавицами — голубоглазыми брюнетками, Катюша — кем была, тем и осталась — миловидной, полноватой блондинкой. Почему дружили Олеся и Аня, окружающим было понятно, — поразительное сходство девушек распространялось не только на внешность, но и на их внутренний мир. Обе они закончили музыкальные школы по классу фортепиано, серьезно занимались бальными танцами, великолепно пели, читали одни и те же книги одних и тех же авторов, когда пришло время любить, выбрали одного парня.

Что делала в их компании тихая, как первый снег, и маленькая, как пони или конек-горбунок, Катюша, никто не понимал.

— И напрасно, — сказал бы окружающим любой психолог, рассмотрев отношения девушек изнутри, — ибо именно Катюша Маслова является связующим звеном между одинаковыми и оттого соперничающими во всем подругами, звеном, без которого долголетняя дружба Олеси и Ани не просуществовала бы и дня.

Катюша и сама понимала это, но вела себя с подругами честно — никогда не использовала свое «служебное положение» в корыстных целях. Это означало, что она никогда не передавала Олесе слов, которые говорила о ней по секрету Аня, и, наоборот, никогда не говорила Ане, что узнала о ней от Олеси. «Громоотвод», которым чувствовала себя Катюша на протяжении десяти лет, не сработал только один раз — когда великолепные во всем подруги влюбились в своего одноклассника Андрюшу Голубева.

— Так ты едешь в Москву?

Настойчивый голос фанатичного любителя и почитателя кино Максима Рейна прервал Катюшины воспоминания о дружбе и любви.

— У меня денег нет даже на хлеб, — вздохнула она, понимая, что от судьбы не уйдешь и ехать за каким-то чертом в столицу все равно придется.

Максим порылся в кармане, достал кошелек с единственной десяткой, вытянул трубочкой губы, что всегда делал, когда хотел пойти напролом или нахамить, и с криком: «Жди меня здесь», — выскочил из кабинета. Выглянув в окно, Катюша увидела, как он, не глядя по сторонам и не обращая внимания на гудки автомобилей и вопли шоферов, перебежал дорогу и скрылся в дверях бухгалтерии департамента по культуре и спорту. Через пятнадцать минут Максим вернулся, совершив подвиг. В его маленьких, но цепких, как лапки лемура, руках Катюша увидела целое состояние — свою зарплату за три месяца, материальную помощь и командировочные — всего пять тысяч рублей.

С поездом Катюше несказанно повезло. Согласно билету, ей полагалось ехать в Москву в середине плацкартного вагона, на нижней полке, по ходу движения состава.

«Только бы соседи попались хорошие, — думала она, стоя на перроне с вытянутой шеей и высоко поднятой головой, — чтоб молчаливые были и спать сразу легли».

Состав, ползущий перед ней питоном, резко остановился, и порыв теплого воздуха, выскочивший из-под его железного брюха, пошутил над Катюшей — сорвал с ее головы красную соломенную шляпку с большими полями и нелепо воткнутой желтой розой, такой же одинокой, как тот, кто ее воткнул. Катюша охнула, всплеснула руками, будто деревенская баба, у которой, пока она доила корову, тесто из квашни через край поперло, и побежала шляпку догонять. Теперь уже ветер посмеялся над маленькой, полненькой и чертовски миловидной женщинкой — покатил шляпку, похожую на красное колесико прочь с вокзала, словно хотел сказать Катюше своими порывами: «Не езди, не езди, останься дома».

— Держите свой чепчик, девушка, — сказал Катюше крепкий мужичок среднего роста, круглолицый и веселый, как солнышко.

Он поймал ее шляпку ловко и легко, будто специализировался на ловле женских головных уборов. Катюша так и сказала ему, вместо того чтобы мило улыбнуться и поблагодарить.

— Ага, — не перестал улыбаться крепкий, надежный мужичок — такой надежный для какой-то женщины, что Катюша, брошенная мужем, ей сразу позавидовала, — я всю жизнь ловлю. Работа у меня такая.

— Какая еще работа? — спросила Катюша, протягивая руку за своей вещью.

— Когда мы с вами познакомимся, я расскажу какая, — ответил мужичок, не спеша выпускать шляпку из крепких рук.

Катюша посмотрела на его круглые мускулы, выкатившиеся из-под коротких рукавов чисто выстиранной джинсовой рубашечки, и горько вздохнула.

— У меня, между прочим, муж есть. За шляпку, впрочем, спасибо.

На лицо-солнышко набежала тучка, сказала: «Жаль».

Катюша развернулась и ушла, уверяя себя, что Славика она еще очень любит.

Поезд «Ярославль — Москва», в который наконец-то села Катюша, был проходящий, битком набитый командировочными, местными дачниками, которых запрещено было подвозить за отдельную плату — приработок проводников, и которые тем не менее всегда толпились в тамбурах, мешая законным пассажирам — командировочным и отдыхающим — спокойно пройти к своему месту. Последние, как большинство нормальных людей в советское время, сейчас уже — классовое меньшинство, стремились через Москву на юг — в Сочи, в Ялту, Геленджик, Судак и Алупку. Для Катюши названия южных курортов звучали как песнь о мечте, которая тем и прекрасна, что никогда не осуществится. Ей оставалось довольствоваться тем, что в столицу нашей родины Москву она еще может раз в год съездить, если вовремя выдадут зарплату.