Табельный выстрел - Илья Рясной

Что делать? В какой же капкан он угодил? Вся жизнь у него какая-то корявая. Только начало все выправляться, только решил рассчитаться с прошлым окончательно и отвадить всех корешей, как на него из этого самого прошлого будто слон на голову свалился.

— Сволочь. Падла какая, — прошептал он, сам не зная, о ком — о Греке, ментах или о себе.

Все в этой ситуации были хороши. Все фигуры темные. И какой ему сделать ход? Послать Грека к черту? Пришьет он его. А может, и ребенка — от этой мысли вообще хотелось выть белугой. Притащить ему «маслят»? После чего он расстреляет какую-нибудь кассу, перебьет народ и скажет после задержания, что патроны взял у Зуба. И уголовный розыск тогда вспомнит, как предупреждал его о Греке. И все — пособничество в бандитизме, здравствуй пятнашка в колонии строгого режима, и то, если повезет и вообще к стене не поставят.

Сдать Грека? Ладно, даже если возможность мести опустить. А кто он сам тогда будет? Зуб, такой весь непорочный, которого даже короновать одно время хотели, и вдруг сдал кореша? Стыдно.

Нет, все же зачем он про долг этому менту ляпнул?..

В понедельник Зубенко отправился в депо. Невыспавшийся, злой. Работа из рук валилась.

— Перепил? — спросил мастер. — Русская национальная птичья болезнь?

— Да не пил.

— Болеешь?

— Нет.

— А какого же ты хрена вареный ходишь и рабочий класс своим видом смущаешь?

— Егорыч, я в порядке.

— Если чего надо, скажи.

— Ничего не надо.

— Ну, тогда, твою мать, кто работать будет?!

Этот бодрящий матерок привел Зубенко в чувство.

И к вечеру он решил — будь как будет.

Следующие дни ждал стука в дверь — боялся, что опять на пороге возникнет Грек в своих очках и длинном плаще, похожий на стильного убийцу из западных фильмов. Но тот все не появлялся. И Зубенко начал истово надеяться, что само все рассосется.

Несколько дней его никто не трогал, Зубенко почти вернул себе душевное спокойствие. Жена возвратилась из рейса и опять укатила на Дальний Восток. Оно и лучше — в такое время ему без нее спокойнее.

Вечером в пятницу, когда он выходил из краснокирпичного праздничного старинного здания депо, его дернул за рукав пацаненок лет тринадцати, сунул в ладонь бумажку и тут же растворился в толпе. Зубенко развернул ее. Руки дрожали, и с трудом удавалось с ними справиться. Он знал, от кого это. И что там будет написано.

Так и есть — от Грека. Он всегда приходил за своим. Тем более если это свое ему очень нужно.

Вернувшись домой, Зубенко обхватил голову руками, да так и просидел с час. Думал, думал, думал.

С годами он во многом стал раскаиваться. Больше всего в том, что снабжал бандитов оружием, которое стреляло в людей, хотя сам не любил насилие. Успокаивало, что стреляли в основном друг в друга — у вора судьба такая быть подстреленным. Говорят, в Древнем Риме люди жили лет двадцать пять, в основном их убивали. Вот и вор — это как римлянин, своей смертью не сдохнет. А женщины и дети гибнуть не должны от пера и волыны… Эти фотографии с убитым ребенком. Они что-то сдвинули в нем.

Ночью Зубенко не спал ни секунды. Пришел на работу осунувшийся. Мастер даже устал его материть. Только и сказал:

— Шел бы ты домой. Я тебе отгул поставлю.

— Ничего, — заверил Зубенко. — Я в порядке.

На обед он пошел к табельщицам, в углу комнаты у которых стояла тумбочка с новеньким пластмассовым желтым телефоном.

— Позвоню, девчата? — спросил, придавая голосу игривые нотки, но не вызвал даже тени улыбки — слишком был осунувшийся, с каким-то лихорадочным блеском в глазах.

— Никак заболел, Вася? — спросила табельщица.

— Просто устал.

— Знаем мы эту усталость… Звони.

Он набрал номер. На том конце ответил Поливанов.

— Он придет, — произнес Зубенко, прикрывая трубку ладонью, чтобы никто не слышал. — Завтра…