Рэп для мента - Борис Седов

— Ты сам должен знать.

— Понятно.

— Воры тебя уважают, сам знаешь, но среди них есть те, кто служит другим хозяевам. Это тоже имей в виду.

Роман кивнул.

— В общем, береги себя.

Самый честный мент вздохнул и повернул в замке ключ зажигания. Двигатель заскрежетал, но не завелся.

— Блин! — произнес самый честный мент и повернул ключ еще раз.

Двигатель медленно провернулся еще несколько раз, и аккумулятор умер.

— Блин! — повторил самый честный мент. — Придется толкать.

Роман представил себе, как сейчас в компании двух честных ментов будет толкать машину, на которой его отвезут в «Кресты», и захохотал во все горло.

— Ну что ты ржешь-то! — сказал сидевший слева от него мент. — Давай вылезай, будем толкать!

И пихнул Романа локтем.

* * *

— Да отстаньте вы от человека, — негромко сказал наголо бритый зэк в футболке с короткими рукавами, из которых торчали жилистые грабли, украшенные затейливой татуировкой, — человек только в камеру попал, надо же ему освоиться!

Оживленный гомон утих, и Роман понял, что татуированный зэк — смотрящий по камере.

— Твоя шконка, — татуированный указал на аккуратно застеленную койку у стены. — Меня зовут Леха, погонялово — Лысый.

— А меня — Роман.

Лысый засмеялся:

— Можешь не представляться, тут тебя каждая собака знает. А некоторые даже были на твоем концерте, когда ты все «Кресты» на уши поставил. Сам я не был, сидел в карцере в это время, но пацаны рассказали.

Роман сел на койку и осмотрелся.

— Чай будешь? — спросил Лысый, усаживаясь напротив Романа.

— Если можно, — ответил Роман.

— А почему же нельзя? Слышь, Гном, организуй-ка чайку, ну и закусь, какую есть.

Низкорослый Гном кивнул и расторопно перебрался в угол, где загремел чайником и зашуршал полиэтиленовыми мешками.

— Скажи, Роман, а за что ты тут? — Лысый испытующе посмотрел на Романа.

Роман вздохнул и ответил:

— Во время того концерта побег был. Помнишь?

— Помню, — кивнул Лысый.

— Вот. А менты думают, что побег этот я организовал.

— А ты, стало быть, его не организовывал?

— Ни в коем случае, — легко ответил Роман, — я простой музыкант, песенки-гитарки, а побег — это дело опасное, сам понимаешь, так что… Не организовывал я никаких побегов.

— Складно звонишь, — одобрительно кивнул Лысый, — мы тут тоже кое-что об этом слышали. Да вот только менты — они не мы, они ведь признания добиваться будут. Ты готов?

— Не знаю, — Роман пожал плечами, — такого опыта у меня нет.

И тут же понял, что соврал.

Перед его внутренним взором появилось весьма неприятное воспоминание…

* * *

… Роман, повинуясь кивку сержанта, шагнул в кабинет, дверь за ним закрылась, и он увидел рассевшихся по разным углам кабинета трех крепких молодых мужчин, которые были похожи больше на конкретных братков, чем на сотрудников милиции. А может быть, в свободное от работы время они и были натуральными братками. По совместительству.

Роман стоял и молча смотрел на них.

Они, в свою очередь, с любопытством разглядывали его.

Наконец, когда процедура визуального исследования закончилась, один из мужчин усмехнулся и сказал:

— А что, похож! Почти как на плакате, только гаек на пальцах нет.

Другой встал и подойдя к Роману вплотную, тихо произнес:

— У мента, говоришь, шинель шершавая?

Это была строчка из песни Романа, причем из такой песни, которая для любого мента была не то чтобы неприятной, а просто оскорбительной. Братва дружно визжала от этой песни, а этим крепким ребятам, перед которыми сейчас стоял Роман, она наверняка пришлась не по душе.

Стоявший перед Романом человек сделал неуловимое движение, и Роман почувствовал, как невидимая лошадь лягнула его прямо в печень. В глазах у Романа потемнело, и резко поднявшийся к лицу пол больно ударил его в бровь.

«Да, это тебе не алкаши в камере», — успел подумать Роман и потерял сознание.

Когда он пришел в себя, все внутренности тошнотворно ныли, во рту было кисло, а руки и ноги дрожали. Он с трудом поднялся с пола и, держась за стоявший рядом стул, медленно выпрямился.

— Это тебе для начала, — сказал ударивший его человек и указал на стул, — сядь. Еще успеешь належаться.

Роман опустился на стул и, морщась, с трудом произнес:

— Может быть, кто-нибудь объяснит мне, в чем дело?

Сидевшие по углам мужчины переглянулись, затем один из них вздохнул и сказал:

— Да ты, видать, и вправду ничего не помнишь. Но это не меняет дела. Ладно, я сделаю тебе одолжение, объясню. Ты находишься в милиции. Мы — уголовные следователи. Ни о чем пока не догадываешься? Вижу, что нет… А ты — убийца. И сейчас ты будешь все вспоминать и рассказывать. Ясно?

Роман зажмурился и отрицательно покачал головой.

— Не понял, — нахмурился следователь, — не будешь рассказывать или не ясно?

— Я ничего не понимаю, — Роман потер живот и поморщился, — кого я убил? Когда? Как? Где?

— Смотри, Серега, — засмеялся один из следователей, — правильные вопросы задает! Ему бы самому в сыскари пойти…

— Возможно, — кивнул Серега, — а пока что он решил пойти в убийцы. Он раньше только пел в своих песенках про уголовную романтику, а теперь, видать, почувствовал себя крутым и решил попробовать ее в натуре. Что, артист, не так?

— Не так! — с отчаянием воскликнул Роман. — Может, вы хотя бы расскажете мне? Может, я и вправду что-то такое оттопырил, а если расскажете, то и вспомню. А сейчас — гадом буду — думаю изо всех сил, но в голове ничего такого нет.

— Эх, артист, — вздохнул Серега, — ладно, помогу тебе. Ты шел пьяный по темной улице. Увидел одинокого прохожего и подумал: а дай-ка попробую! Никого вокруг нет, свидетелей нема, все тип-топ… Достал ствол и шмальнул в этого самого прохожего два раза. Прохожий — мертвый, а ты живой, но сидишь здесь, и ждет тебя дальняя дорога и казенный дом, прямо как в твоих песенках. Кто-то жалостливый на тебя стукнул по телефону. Есть все-таки в гражданах сознательность. Вот так, артист!

Роман вытаращился на Серегу, потом недоверчиво оглядел остальных и прохрипел:

— Не-е, не годится… Какой еще пистолет?

— Какой пистолет? — Серега сузил глаза. — А вот этот!

И жестом фокусника вытащил из ящика стола полиэтиленовый мешок, в котором тусклой чернью сверкнул хищный красивый пистолет[1].