Отроки до потопа - Олег Раин

Она была без портфеля и двигалась, в самом деле, странной походкой. Неестественно ровной, что ли? Словно человек делал усилие, контролируя себя. А еще Ева показалась Сергею излишне бледной, и глаза у нее смотрели непривычно. Он даже не понял сначала, что именно его озадачило, и лишь позже дошло: что-то случилось с ее зрачками. Они были крохотными — почти булавочными, и это делало ее взгляд совершенно другим — инопланетным, что ли.

Между тем Ева невидяще развернулась, все также неустойчиво шагнула к Сэму.

— Отдай Тарасику его тетрадь, — тихо сказала она. Настолько тихо, что Серега едва ее услышал. Но Сэм-то на слух никогда не жаловался.

— Какую тетрадь, деточка?

— Я встретила его внизу, он мне все рассказал.

— Во, ябеда, блин! — гоготнул Шама. — Мы ему, дураку, пиар устроили, персональную, блин, выставку организовали, а он обижаться вздумал.

— Это подло, — все так же тихо произнесла Ева, и жутковатые ее зрачки скользнули по классу, оцарапали всех разом. — Читать чужие дневники — это подло, понимаете?

— Интересное кино! Зачем же нас всех шпигуют этими самыми дневниками? — Сэм окончательно развеселился. Выпрямившись за партой, он даже руки на груди скрестил. Точь-в-точь — полководец какой. — Ты, часом, дневники Нагибина, не читала? Или Золотухина с Кончаловским? Там, между прочим, тоже интима выше крыши, и ничего, печатают. Или тот же Алехин шахматист, — тоже, понимаешь, оставил дневники. Как и Бунин с Карповым. А еще Фетисов, Демидова, Табаков. И штангист Власов про себя написал, и Дуров с Весником. Хочешь, я на спор сто имен назову, и все будут людьми известными, солидными. И никто из них, между прочим, не ныл, не канючил, — наоборот радовались, что дневники их на всеобщее обозрение выставили.

— Клоун, — сказала Ева. — Паяц и клоун.

Если бы она это крикнула, получилось бы менее жестко, но Ева выдала свое обвинение, точно диагноз — все также тихо, с каким-то жалостливым отвращением. Улыбка Сэма поблекла, в глазах блеснуло мерзкое, ледяное.

— Что ж, если ты у нас такая славная да хорошая, может, покажешь свои ручки? — предложил он. — Очень уж тщательно ты их прячешь. Прямо неприлично даже. Нам ведь любопытно.

— А чё у ней там? — живо заинтересовался Кокер. — Чё-нить вроде наколок?

— Ага, — подхватил Маратик. — Типа, «твоя навеки». Или «Путана до гроба»…

— А еще лилия, как у миледи!

— Я тащусь! Такие страсти! — громко пропела Элла Дудкина.

— Протащишься, когда брэкеты снимут! — загоготал Гоша.

— Дурак, и не лечишься…

— Так что у нас с руками? — повторил Сэм чуть громче, и в классе воцарилось молчание. — Может, покажешь людям, кто ты есть? Путана или наркоманка?

— Хочешь посмотреть? — звенящим голосом спросила Ева.

— Просто мечтаю! — протянул Сэм.

— Ага, все мечтаем! — Гоша, сияя, завертел головой, ожидая поддержки, но все сейчас смотрели на Оршанскую.

— Не надо, Ева! — Серега двинулся вперед, но на пути его тотчас выросли «двое из ларца» — Макс и Алик. Серега угрожающе качнул бутылкой.

— Черепки разобью! — пообещал он.

— Лучше клювик свой пожалей, — хмыкнул Сэм. — Второго попадания он не выдержит. Станешь у нас Гоголем. Или Гастоном Утиным Носом…

— Я посмотрю, кем ты у нас станешь, когда Стас узнает про штукатурку! — выкрикнул из-за Серегиной спины Антон. Голос у него срывался от волнения, но сказанное услышали.