Не верь, не бойся, отпусти! - Марина Крамер

Адвокат — нанятая совесть…

Ф. Достоевский

Я не выходила из дома три дня — лежала в зашторенной спальне, спала или смотрела в потолок. Аннушке Слава сказал, что я заболела, и попросил не беспокоить, и, к моему удивлению, Вяземская послушалась и переехала к себе. Об этом мне рассказал Слава, который находился со мной неотлучно. Тузу он ничего не сказал о моей попытке самоубийства, однако сам не выпускал из поля зрения ни на секунду. Я была ему благодарна — оставаться одной не хотелось, а присутствие в квартире человека давало иллюзию защищенности. О задержании группы рейдеров отрапортовали в новостях — это тоже рассказал Слава, я не хотела ничего знать. Любое воспоминание сразу воскрешало образ Кирилла, и мне становилось больно дышать.

Вывела меня из этого состояния Аннушка. Она приехала как-то после работы с большим букетом лилий, уселась на кровать, взяла меня за руку и сказала:

— Варька, я влюбилась.

Я никак не отреагировала — мне показалось, что сейчас она заведет обвинительные разговоры о Карибидисе и неудачном романе с ним, а это вновь причинит мне боль воспоминаниями о Мельникове. Но Анька удивила меня:

— К нам на работу новый начальник отдела пришел. Холостой, представляешь? Вчера ходили с ним гулять, катались по Москве-реке до ночи.

— Поздравляю, — выдавила я. — И прости меня, если можешь.

— Ой, не надо, а? — сморщилась она страдальчески, и я поняла, что тема ей неприятна, хоть и старается Аннушка ее забыть. — Я сама согласилась, могла ведь отказаться. Но нет — красивой жизни с банкиром захотела. Не мое это, видимо, так и буду всю жизнь сама карабкаться. Говорят, его на Кипр экстрадируют, он и там успел отметиться, — добавила она, помолчав секунду.

Это меня не удивило. Судя по всему, в связке с моим дядей они развили бурную деятельность по не совсем законному отъему недвижимости у населения. Вот и Туз говорил про какую-то гостиницу, которую дядя перевел в собственность на Кипре не совсем законным путем.

— Мне звонил Мельников, — тихо сказала Аннушка, крепко взяв меня за руку. — Варя, тебе надо с ним встретиться. Поверь — тебе так будет легче, закроешь тему для себя. Он просил, чтобы ты его защищала.

— Много чести, — механическим голосом проговорила я.

— Варька, ты так сойдешь с ума. Ну, хорошо — я понимаю, что защищать его ты не будешь и не сможешь, ты ж не по уголовным. Но сказать ему все, что у тебя на душе, ты обязана. Ради себя самой, Варя. Тебе станет легче. Я не могу смотреть, как ты лежишь тут и… обугливаешься, — с горечью сказала Аннушка, прижимая мою руку к щеке. — Ты же черная вся стала, Варька… Нельзя так. Съезди, скажи — и отрежь. Я тебя знаю, тебе только это поможет, иначе свихнешься.

И я послушалась.

* * *

Я была в СИЗО только один раз — на практике, и с тех пор больше никогда не переступала порог этого заведения. И тем более не делала этого в таком странном качестве, как сегодня. Кто я? Адвокат, любовница — кто? И что увижу сейчас, какие эмоции на лице Кирилла? Как он сможет смотреть мне в глаза после всего? Хотя почему-то в том, что сможет, и сделает это, как обычно, спокойно и уверенно, я почему-то не сомневалась.

Помещение, где проводились встречи с подследственными, было небольшим, довольно мрачным и казенно-неуютным. Но чего, собственно, я ждала? Это не санаторий. Когда дверь открылась и в комнату ввели Мельникова, я не сразу нашла в себе силы повернуться и взглянуть на него. Я слушала, как звякают снимаемые наручники, как конвоир выходит и запирает дверь, но повернуться так и не могла. А Кирилл молчал, только усложняя и без того непростую ситуацию. Мне казалось — произнеси он сейчас мое имя — и все, я перестану думать о том, что он сделал, я отброшу все, что произошло, кинусь к нему, повисну на шее, заплачу… прощу… Но в комнате по-прежнему висело молчание — враждебное, холодное.

Я повернулась — Мельников стоял у двери, растирая запястья. Он осунулся, немного зарос щетиной, рубашка и пиджак уже не выглядели такими пижонскими, как обычно.

— Что, изменился? — недобро усмехнулся он, садясь за стол. — Ну, присаживайтесь, госпожа адвокат, обсудим дела наши невеселые.

Я как-то машинально села напротив, вынула сигареты и зажигалку и чуть толкнула по столу в сторону Кирилла. Он вытащил из пачки сигарету, закурил, блаженно прикрыв глаза и откинувшись на спинку стула:

— Хорошо… Ну, что расскажете, госпожа Жигульская? Рада, что удалось меня прижучить?

— Я не имею к этому никакого отношения.

— Ну, разумеется. Как же я прокололся, забыл, с кем ты дружбу-то водишь? И дядя твой, козлопас, промолчал.

— Он не знал.

Мельников кивнул, докуривая:

— Ну, ясное дело. Что-что, а врешь ты мастерски. Черный пояс по вранью и красный — по постельным упражнениям.

Я поморщилась:

— Ну, ты уж совсем-то в канализацию не падай.

— Что — не нравится? А привыкай — я теперь долго буду в таком тоне разговаривать, жизнь тюремная заставит.

Он вдруг перегнулся через стол, взял меня за руку и зашептал:

— Варька, ну, ты же вытащишь меня, да? Ты ведь не бросишь меня гнить на нарах, любимая? Ты же потому и пришла, что понимаешь — должна меня вытащить, я не виноват. И тогда все у нас будет хорошо.

Я выдернула руку:

— Хорошо? После всего — будет хорошо? Ты всерьез думаешь, что есть будущее — после того, что я о тебе знаю?