Приз - Полина Дашкова

— Маша, я не понял. Вы все-таки шутите или нет? Выдействительно считаете, что Вова Приз тянет на фюрера всея Руси? — спросилРязанцев, когда она вернулась в машину. — Но это же полный бред! Сегодня вРоссии фашизм невозможен. Тем более он не может зародиться внутри партии, идеологиякоторой в принципе исключает любые проявления нацизма и насилия.

— Ох, Евгений Николаевич, идеология — штука эфемерная, онаменяется легко и незаметно. Сегодня в России возможен пиар такого масштаба,такой чудовищной наглости, что он вполне может конкурировать с агитацией ипропагандой Третьего рейха. И, между прочим, среди пиарщиков немало людей,которые, как Геббельс, при слове «культура» готовы схватиться за пистолет.

— Пиар. Да, это, конечно, серьезно. Но не настолько. Всегдаможно выключить телевизор и выкинуть газету. Никто тебя не отправит за это влагерь. Все-таки лучше, когда уговаривают купить жвачку или проголосовать завора, чем когда тебя строят в шеренгу и заставляют кричать «Ура!», «Хайль!»,«Да здравствует!». Как сказал поэт Бродский, «но ворюги мне милей, чемкровопийцы». А мозги промывали и будут промывать, в разных социальных системах,разными средствами. Тут ничего не поделаешь. Скорее у вас в Америке зреетдиктатура. Вы же там все свихнулись после одиннадцатого сентября. — Рязанцевзашуршал пакетом и принялся за сухарики. — Сегодня шансов взрастить своегофюрера у вас значительно больше, чем у нас. Европа и Россия пережили стольковсяких кошмаров, а у вас — что? Война Севера с Югом, великая депрессиятридцатых, Вьетнам? Ну да, кошмар одиннадцатого сентября. Однако это произошлослишком недавно и быстро. У вас нет опыта настоящего страдания, унижения,хаоса.

— И вам это обидно, да? — ухмыльнулась Маша.

— Дело не во мне. Лично я люблю Америку и желаю ей толькодобра. Дело в исторической справедливости. Мы свое отстрадали. Иван Грозный,Ленин, Сталин. Мы диктатурой переболели, у нас надежный иммунитет. Коррупция,разгильдяйство, воровство. Это да, это про нас. Но в шеренги Россию сегодня уженикто не построит.

— Жалко, я за рулем. Я бы вам поаплодировала судовольствием. Вы сможете повторить это на бис на ток-шоу?

— Так вдохновенно — нет. Там душно, слишком много народу, иникто никого не слушает. К тому же вы накормили меня сухарями, а они черт знаетна каком масле жарились. Изжога мне обеспечена.

— А не ели бы.

— А вкусно. Я грызун. Ужасно люблю всякую гадость впакетиках — арахис, чипсы, сухарики. Невозможно во всем себе отказывать. С вамия вообще расслабился. Знаете, я только сейчас понял, как плохо действует наменя Егорыч с его мрачностью. И ведь вся служба безопасности такая. Вот вез быменя кто-нибудь из полковничьей команды, я бы молча подыхал по дороге и наток-шоу приехал бы покойником.

— Подыхали от чего? — спросила Маша, уже выискивая место дляпарковки.

— От тоски, Машенька.

Места не было, пришлось объехать вокруг главного зданиятелецентра. Маша воспользовалась этим, чтобы вернуться к главной для нее теме.

— Да, мы остановились на том, что Приза кто-то серьезнопиарит. Вы знаете, кто именно? — спросила она вполне равнодушно.

— Мне странно, что вы этого не знаете. Вовой Призомзанимается главный политтехнолог страны, личность легендарная, господин Гапон.

— Кто?

Рязанцев опять засмеялся.

— Нет, не тот поп-провокатор, и не его потомок. Эта кличкапоявилась от инициалов: «Г.П.». Теперь поняли, о ком речь?

— Ах, да, конечно, — Маша тут же догадалась, о ком речь.Собственно, она и без Рязанцева знала, кто пиарит Приза, просто хотелавыяснить, насколько Евгений Николаевич осведомлен и насколько озабочен этим.Однако кличку «Гапон» услышала впервые.

— Поп-провокатор — это отлично. Сразу приходит в голову, что«поп» — не в смысле «священник», а поп-звезда. А кто финансирует?

— Маша, вы профессионал, задаете такие детские вопросы, —поморщился Рязанцев. — Когда Гапон кого-то раскручивает, источникфинансирования остается неизвестным. Он потому и жив до сих пор, и здравствует,что свято чтит анонимность своих заказчиков.

Место, наконец, нашлось. Прежде чем выйти из машины,Рязанцев долго, тщательно вытирал руки влажной салфеткой, подогнув коленки,причесывался перед наружным зеркалом, наконец спросил у Маши шепотом:

— Как я выгляжу?

И получил необходимую порцию бодрящих комплиментов.

«Господи, как же ему мало надо, — с жалостью подумала Маша,— чтобы кто-то был рядом, слушал, говорю иногда что-нибудь приятное».

В главном подъезде их встретила маленькая нервна: девушка,тут же, у поста охраны, передала длинному флегматичному юноше, который молчаповел их дальше, к лестницам.

Маша никогда прежде не бывала в «Останкино» и любопытствомозиралась по сторонам. Фойе напоминало зал ожидания какого-нибудь небольшогоаэропорт или вокзала. Мимо сновали люди, похожие на транзитных пассажиров. Лицатревожные, озабоченные, усталые или болезненно надменные, как бывает, когдаждет кого-то слишком долго и напрасно и стараешься делать вид, что тебе все насвете безразлично.

На лестнице их чуть не сшибла группа девушек. Он былинакрашены, наряжены, глаза их лихорадочно сверкали.

— Ты что, дура? Его надо там, внизу ловить! — выкрикнулаполная стриженая брюнетка.

— Пленку, пленку не забыла? А то получится, как в тот раз! —отозвалась другая и, резко повернув голову, хлестнула Рязанцева по лицу своимидлинными малиновыми волосами.

Снизу послышалось восторженное: «Bay!»

— Подождите, пожалуйста! Одну минуточку! Можно автограф?Можно с вами сфотографироваться?

Рязанцев замешкался на площадке между этажами, полез вкарман своего светлого летнего пиджака, так и не придумав, зачем. Достал темныеочки, подышал на них, протер бумажным платком, убрал. Достал бумажник,повертел, положил в другой карман. Взгляд его был направлен вниз, туда, гдезапыхавшиеся, взволнованные девушки по очереди фотографировались с только чтоприбывшим Вовой Призом.

***

Ночь майора Арсеньева прошла, как обычно, под стук и грохот.Накануне, поздно вечером, поднимаясь пешком на свой пятнадцатый этаж, онразмышлял: зайти к соседям или нет. Дверь квартиры на четырнадцатом открылась,как только он оказался на лестничной площадке. На пороге стоял двенадцатилетнийВитя.

— Ну что? — выпалил он шепотом.

— Пока ничего, — Арсеньев виновато развел руками, — а у васникаких новостей?