Проблема наблюдателя - Песах Амнуэль

Он знал друга лучше, чем себя.

— Письмо, — сказал Сильверберг. — Письмо Смиловича Лайзе с указанием точного времени собственной смерти.

— Вот именно.

В дверь постучали.

— Я занят! — крикнул Сильверберг.

Дверь приоткрылась, и показалась голова сержанта.

— Мы при…

— Закрой дверь! — рявкнул Сильверберг. — Подожди в коридоре, я позову!

— Слушаюсь, сэр, — растерянно проговорил сержант.

— Давай теперь буду говорить я. — Сильверберг повернулся к Розенфельду. — В физике я профан, но сложить два и два умею.

— Два и два? — с сомнением сказал Розенфельд.

— Хорошо, — отмахнулся старший инспектор. — Не два и два, а двенадцать и тридцать четыре. И еще умножить на восемь. В арифметике я пока тоже кое-что понимаю.

— Арифметика, — хмыкнул Розенфельд. — Слышал бы Смилович… Рассказывай.

— Мы живем в многомирии. Ты столько раз вбивал мне это в мозги, что теперь разбуди меня хоть в три часа ночи… Короче: если бы мир вдруг стал единственным и неповторимым, тяжесть исчезла бы, и другие законы физики тоже изменились бы. А без тяжести человек погибает — кальций вымывается из костей, наступает быстрое старение и возникает куча других болезней, к которым организм не приспособлен. Не перебивай меня, а то я собьюсь с мысли!

— Я не…

— Вот и не перебивай! Ты можешь помолчать хотя бы минуту?

— Но я не…

— Ты на меня смотришь! И твой взгляд красноречивее слов!

— Замечательно, — буркнул Розенфельд и поднял взгляд к потолку.

— Это два плюс два. А тринадцать умножить на тридцать четыре — и в уме я этого не осилю, посчитай на калькуляторе — это как у Смиловича получилось устроить себе жизнь в одномирии, если так можно выразиться. Но, судя по всему, получилось у него именно это. И у него не стало свободы выбора, потому что в единственном мире ее нет. Потому он и с Магдой поссорился — чтобы и она не оказалась в его единственном мире. И сразу же заболел, конечно. В его организме перестала действовать сила тяжести. Все органы оказались в невесомости. И как врачи могли это определить? Болезнь развивалась катастрофически быстро, потому что, кроме силы тяжести, пропали, видимо, и какие-то другие необходимые организму для выживания вещи. Снаружи все выглядело как обычно — ведь его единственный мир находился во внешнем многомирии. Но уже в первые секунды Смилович понял, чем все кончится. И когда. Потому что дорога вела только в одном направлении, каждый шаг, который он должен был сделать, был предопределен и ему теперь известен. Каждый шаг, каждая минута — до самого конца. И то, что он напишет письмо Лайзе, он знал. Не мог не написать, потому что такой стала его линия жизни. Свернуть он не мог. Черт побери, это ужасно — знать, что с тобой произойдет каждую секунду твоей будущей жизни. И знать, что на тебя накинутся все болезни, какие существуют в мире, отделенном от других.

— Хорошо излагаешь, — одобрил Розенфельд. — Даже я не смог бы лучше.

— Он знал, когда умрет! Но вот чего я не понял. Хорошо, для себя он устроил жизнь в одномирии. Но Магда, Лайза, ты, я, все люди продолжали жить в многомирии, верно? Для нас ничего не изменилось, и у нас свобода выбора была, есть и будет. Если Смилович знал все о себе и вариантов не существовало, то для Магды это было не так. Она могла поступать как хотела, но это означало, что и в мире Смиловича была неопределенность. Сам он выбирать не мог, но Магда могла! Значит, все мое рассуждение — чепуха, и я неправильно умножил двенадцать на тридцать четыре?

— Ты правильно умножил. Смилович никакого выбора не имел. При любых внешних обстоятельствах он мог поступить только одним-единственным образом.

— Вдруг его сбила бы машина?

— Стив, из общности миров был исключен один мир. Конечно, миров бесконечно много, и законы физики согласуются с этим бесконечным многообразием, формируются им. Если из бесконечного количества чисел исключить одно-единственное, для бесконечности не изменится ничего, но все числа сдвинутся, верно? Число возможных выборов для каждого человека останется практически таким же, но сами выборы станут чуть-чуть другими. Для тех, кто был со Смиловичем знаком, — больше, для остальных — меньше, вовсе незаметно. Магда могла поступать как хотела, но хотела она теперь немного другого.

— То есть, ушла от…

— Скорее всего. Ей и в голову не пришло, что она может не выполнить требование Смиловича. Из возможностей ее выбора такой вариант выпал.

Сильверберг покачал головой.

— Это выглядит безумием, — согласился Розенфельд. — Но ты сам видишь: версия объясняет все факты: болезни, время смерти, письмо Лайзе…

— Почему Лайзе? Почему не Магде?

— Письмо он писал, когда выбора у него уже не было. В том мире, в каком он жил, линия жизни была одна, и он даже подумать не мог, чтобы написать Магде.

— Хорошо, — помолчав, сказал Сильверберг. — Все это чушь, но логически да, это довольно простая арифметика. Мы выяснили, что произошло. И это ровно ничего не дает. Мы не знаем — ты не объяснил, и я не уверен, что можешь объяснить, — как он это сделал. И главное — для чего. Мотив.

— О! — Розенфельд пожал плечами. — Я думал, с мотивом ты разберешься прежде всего. Смилович хотел всю оставшуюся жизнь прожить с Магдой. Он ее любил. С Лайзой было увлечение, страсть. С Магдой — любовь. К тому же… Я ведь сказал: они работали над теорией квантовых флуктуаций в вакууме вдвоем с Магдой. Она знала все, что знал он…

Розенфельд неожиданно замолчал.

— Продолжай, — нетерпеливо потребовал Сильверберг. — Ты говорил о мотиве.

— Да… — рассеянно сказал Розенфельд. — Мотив — любовь, конечно. Не оставить выбора себе и Магде. Быть вдвоем без возможности расстаться до самой смерти.

— Вдвоем?

— Наверняка они задумывали это вместе.

— Не подумав о последствиях?

— Стив, как они могли предвидеть все последствия?

— Но они знали, что в изолированной вселенной не будет тяжести!

— Да, и, скорее всего, решили, что Тиллой ошибся в выводе. Смотри: если во вселенной изначально отсутствует гравитация, то не могут сформироваться галактики, звезды, планеты… Это совсем другая вселенная, где по определению не могла возникнуть жизнь.

— Если они это понимали, то за каким дьяволом…

— А это просто. Изначально вселенная Смиловича — давай называть ее так — была такой, как все. Она была встроена в многомирие, все физические законы были законами многомирия, мы с тобой тоже жили в этой вселенной, пока какое-то время назад Смилович с Фирман не выделили свой мир из всех. Чтобы знать будущее, которое с этого момента стало однозначно определенным.