Любовник смерти - Борис Акунин

Утром его растолкал Маса. Весь грязный, потомот него несёт, и глазки красные, будто всю ночь не спал, а кирпичи грузил.

— Чего это вы, сенсей? — удивилсяСенька. — С любовного свидания, да? У Федоры Никитишны были или новуюкакую завели?

Вроде был вопрос как вопрос, для мужскогосамолюбия даже лестный, однако японец отчего-то рассерчал.

— Гдзе нада, там и быр! Вставай,бездерьник, пордень удзе!

И ещё замахнулся, басурман. А сам вежливостиучит!

Дальше хуже пошло. Усадил сонного человека настул, намазал щеки мылом.

— Э, э! — заорал Сенька, увидев вруке сенсея бритву. — Не трожь! У меня борода отрастает.

— Господзин приказар, — короткоответил Маса, левой рукой обхватил сироту за плечи, чтоб не трепыхался, аправой враз сбрил не только все пятьдесят четыре бородяных волоска, но и усы.

Сенька от страха обрезаться не шевелился.Японец же, соскребая из-под носа последние остатки зарождающейся мужской красы,ворчал: “Очень честно. Кому гурять, а кому горб ромать”. К чему это он, какойтакой горб ломать, Скорик не понял, но спрашивать не стал. Вообще решил, что затакое беспардонное над собой насилие с косоглазым нехристем никогда большеразговаривать не станет. Сделает ему бойкот, как в английском парламенте.

Но глумление над Сенькиной личностью ещётолько начиналось. После бритья он был препровождён в кабинет к ЭрастуПетровичу. Инженера там не оказалось. Вместо него перед трюмо сидел старый жидв ермолке и лапсердаке, любовался на свою носатую физиономию да расчёсывалброви, и без того жуть какие косматые.

— Побрил? — спросил старик голосомгосподина Неймлеса. — Отлично. Я уже почти з-закончил. Сядь сюда, Сеня.

Узнать Эраста Петровича в этом обличье былоневозможно. Даже кожа на шее и руках у него сделалась морщинистая, жёлтая, втёмных стариковских пятнах. От восторга Сенька даже про бойкот забыл, схватилсенсея за руку:

— Ух здорово! А меня сделайте цыганом,ладно?

— Цыгане нам сегодня безнадобности, — сказал инженер, встав за спиной у Скорика и начал втиратьему в макушку какое-то масло, от которого волосы сразу прилипли к голове изалопушились уши.

— Прибавим веснушек, — велел ЭрастПетрович японцу.

Тот протянул господину маленькую баночку.Несколько плавных втирающих движений, и у Скорика вся физия законопатилась.

— П-парик номер четырнадцать.

Маса подал что-то вроде красной мочалки,которая, оказавшись на Сенькиной голове, превратилась в рыжие патлы, свисавшиена висках двумя сосульками. Инженер щекотно провёл кисточкой по бровям иресницам — те тоже порыжели.

— Что делать со славянским носом? —задумчиво спросил сам себя господин Неймлес. — Насадку? П-пожалуй.

Прилепил на переносицу кусочек липкого воска,мазнул сверху краской телесного цвета, рассыпал конопушек. Носище вышел —заглядение.

— Зачем это всё? — весело спросилСенька, любуясь на себя.

— Ты теперь будешь еврейский мальчикМотя, — ответил Эраст Петрович и нахлобучил Сеньке на голову ермолкунавроде своей. — Соответствующий наряд тебе даст Маса.

— Не буду я жидёнком! — возмутилсяСенька, только теперь сообразив, что рыжие сосульки — это жидовские пейсы. —Не желаю!

— П-почему?

— Да не люблю я их! Ненавижу ихние рожикрючконосые! В смысле — лица!

— А какие лица любишь? —поинтересовался инженер. — Курносые? То есть, если русский человек, то тыза одно это его сразу обожаешь?

— Ну, это, конечно, смотря какого.