Кровавый навет - Сандра Аса

– Нотариус? – воскликнул прокурор. – Вот это сюрприз! В последнее время его имя звучит чаще, чем колокол в день поминовения.

– А уж какая каша заварилась с тяжбой, куда он втянул старшего альгвасила и рехидора, – добавил адвокат.

– Что за тяжба? – насторожился Энрике.

– Сыновья дона Хуана Торреса, главного альгвасила Палаты алькальдов, и дона Рамона Кортеса, рехидора Совета, затеяли драку. Один из ввязавшихся в нее молодых людей погиб, а Себастьян Кастро в своем протоколе обвинил юного Торреса. Рассказывают, что он – друг рехидора и не хочет причинять вред его сыну, вот и обвинил отпрыска альгвасила.

– Если тот совершил убийство, ручаюсь, его казнят, – заключил Энрике.

– Он вышел на свободу, потому что альгвасил Торрес добился прощения у семьи убитого и помилования. Разумеется, небесплатно.

– Сомневаюсь, что Себастьян Кастро подтасовывал факты в пользу рехидора, – вмешался землевладелец. – Этот человек питает отвращение к взяткам. Говорят, ему предложили целое состояние за измену принципам, а он не согласился. Я даже слышал, что сам Торрес пытался подмазать его и потерпел неудачу.

– Это дело вызвало настоящий скандал, – возразил прокурор. – И вот нотариус снова дает нам пищу для пересудов.

– Многовато для одного чиновника, если верить словам вашей милости, – рассудил торговец тканями, обращаясь к Энрике. – Уж не намекаете ли вы, что он впал в грех иудейства?

– Так говорят на ступенях, – подтвердил Энрике, сочтя момент подходящим для того, чтобы поведать собравшимся об отказе Себастьяна от свинины, раздув этот случай. – Говорят, его не раз приглашали отведать поросенка из «Дома Ботина», но он всегда отказывается, и, как видно, неспроста.

– Ничто не оправдывает отказ от подобного лакомства! – воскликнул торговец тканями, чуть не облизнувшись. – Лишь неминуемая кончина вынудила бы меня отвергнуть угощение! Если бы я лежал на смертном одре и мне предложили исполнить мое последнее желание, я бы потребовал принести на блюде поросенка от Ботина.

Все захохотали, поддерживая это выспренное признание в любви. Несмотря на то что «Дом Ботина» открылся лишь в январе 1620 года, его запеченные поросята, баранина или козлятина считались лучшим блюдом при дворе; не отставали от них и пирожки, сладкие и прочие, которые всегда находили почитателей.

Владелец заведения, французский повар по имени Жан Ботен, поселился в столице и снял помещение на площадь Эррадорес, которое назвал «Домом Ботена». Французский вариант фамилии просуществовал недолго: вскоре мадридцы принялись произносить ее на испанский лад, изменив последнюю гласную.

– Вот тебе и праведный христианин Себастьян Кастро! – присвистнул оратор, вновь принимая серьезный вид. – Не так уж он и праведен, да к тому же вовсе не христианин.

Откуда ни возьмись появился конторщик, и вокруг него мигом собралась толпа.

– Пойдемте послушаем, сеньоры, – предложил адвокат. – Это Хулиан Атьенса, чиновник казначейства. Обычно он сообщает весьма любопытные новости.

– Я вынужден удалиться, – объявил Энрике, удовлетворенный тем, что выполнил свою задачу. – Счастливого Рождества!

Коснувшись на прощание полей шляпы, он развернулся и зашагал к улице Ареналь, дабы заняться последней частью плана: написать анонимное послание, которое раскроет местонахождение Канделы Боусы. Из кучи мусора, валявшегося на улице, он извлек скомканную бумажку и давно отработавшее свое перо. Затем купил самые дешевые чернила и, вернувшись домой, левой рукой накарябал письмо. Если бы кому-нибудь пришло в голову произвести дознание, ни бумага, ни чернила, ни почерк не выдали бы его.

Свое послание он решил адресовать Хуану Торресу, старшему альгвасилу, рассчитывая, что тот питает неприязнь к Себастьяну. Энрике не знал, сработает уловка или нет, но это был единственный знакомый ему человек в Палате алькальдов, чем надлежало воспользовался.

20

Анонимное послание в Палате алькальдов… Дома и Двора

Сидя в кресле у себя в кабинете и наслаждаясь теплом жаровни, старший альгвасил Хуан Торрес макал оладьи в кувшин с горячим шоколадом и отправлял их в рот.

Несмотря на восхитительный вкус сладчайшего яства, его одолевали горькие мысли: как самому Хуану Торресу, так и прочим придворным чиновникам месяцами не выплачивали жалованья.

Пока его сын сражался на войне, он кое-как выживал благодаря ухищрениям, обычным для членов его гильдии, но после возвращения отпрыска едва сводил концы с концами, поскольку юноша, большой любитель подраться, то и дело затевал потасовки и последствий удавалось избегать исключительно за счет отцовских накоплений.

Эти расходы наносили сокрушительный удар по кошельку Хуана Торреса. В довершение всего бездельник, зная, что не будет наказан, делался все более свирепым, и драки превращались в кровавые побоища. Взять хотя бы недавнюю потасовку в таверне Ушастого: не прибегни папаша к испытанному средству, все закончилось бы виселицей.

Помилование стоило таких денег, что Торрес готов был возненавидеть собственного сына, а заодно и Себастьяна Кастро, этого щепетильного писаку, равнодушного к отчаянному положению мальчишки и отказавшегося брать взятку.

– Проклятый лицемер! – гневно изрек он. – «Мое имя и моя честность не продаются, сеньор Торрес». Чертов слюнтяй! Окажись на краю пропасти его сын, небось продал бы душу дьяволу.

Прихлебывая шоколад и протягивая руку к блюду с оладьями, он бормотал жалобы и проклятия. Настала очередь виновника его бесконечных тревог.

– Я породил этого гаденыша в недобрый час. Еще одно сумасбродство, и он получит свое. Я и пальцем не пошевелю. Если на него наденут кандалы, навещу его в тюрьме, а если деревянный кафтан, то на кладбище, но, клянусь яйцами, доить кошелек я больше не стану. Этот болван оставит меня без гроша, будь он неладен! В довершение всех бед еще и жалованья не платят. Проклятье! Пашу как мул, а за душой ни мараведи.

По правде сказать, у него были все основания жаловаться на избыток работы, поскольку чиновники Палаты алькальдов Дома и Двора работали круглосуточно. Алькальды, представлявшие Совет Кастилии в тех землях, где жил король, охраняли общественный порядок, отправляли правосудие, надзирали за поставкой товаров на рынки, проверяли соблюдение установленных цен и качество ввозимых в столицу продуктов питания, следили за условиями содержания заключенных в Дворцовой тюрьме, а также исполняли множество дополнительных поручений, изматывавших даже самых усердных сотрудников.

Вслед за томительными днями наступали изнурительные ночи, в течение которых они чуть ли не до рассвета обходили городские улицы. Потом, не успев сомкнуть глаз, бедолаги выскакивали из постели и тащились на ранние аудиенции: каждый алькальд отчитывался о том, какие меры были приняты накануне во время патруля. Уклониться от этой обременительной процедуры не представлялось возможным, поскольку по окончании аудиенции имена присутствующих заносились в список, который направлялся в Совет Кастилии. Однократное отсутствие прощалось, двукратное тоже, но в третий раз начальство делало выговор,