Смерть в "Ла Фениче" - Донна Леон

— А теперь?

Она надолго задумалась, прежде чем ответить.

— И теперь кажется справедливым. Все, что произошло, — все справедливо. Но вопрос не в этом, правда же?

Нет, вопроса в этом он не видел. Ни вопроса, ни смысла, ни урока. Просто зло, совершенное человеком, и страшная утрата, понесенная им за это.

— А что будет теперь? — Ее голос вдруг сделался усталым.

— Не знаю, — честно ответил он. — Есть догадки, где он взял цианид?

Она снова пожала плечами, словно вопрос показался ей несущественным.

— Да где угодно. У своего друга-химика, а может, у кого-то из приятелей с прежних времен, — И, заметив недоумение Брунетти, она объяснила: — С войны. Тогда у него было немало могущественных друзей, многие из них и сегодня люди влиятельные.

— Значит, слухи о нем — это правда?

— Не знаю. До нашей свадьбы он уверял, что все это ложь, и я ему верила. А теперь уже не верю, — заметила она с горечью и заставила себя вернуться к оставленной теме: — Не знаю, откуда он его взял, знаю только, что для него это проблемы не представляло, — и снова улыбнулась печальной улыбкой. — У меня ведь тоже был доступ к этой штуке.

— Доступ? Как это?

— Мы же приехали сюда не вместе. Мы не хотели вместе путешествовать. Я завернула на два дня в Гейдельберг — проведать первого мужа.

Который, как помнил Брунетти, читал там фармакологию.

— А маэстро знал, что вы там?

Она кивнула.

— С первым мужем мы остались друзьями и даже не делили имущества.

— Вы рассказали ему, что произошло?

— Конечно, нет, — она впервые повысила голос.

— Где вы с ним встретились?

— В университете. У него в лаборатории. Он разрабатывает новый препарат, облегчающий течение болезни Паркинсона, Он провел меня по лаборатории, потом мы вместе пообедали.

— Маэстро это было известно?

— Не знаю, — пожала плечами она. — Может, я ему и говорила. Да наверное говорила. Мы с трудом находили, о чем поговорить. А это была нейтральная тема, так что мы с удовольствием об этом поболтали.

— Вы когда-нибудь обсуждали с маэстро то, что произошло?

Она не смогла заставить себя переспросить, что он имеет в виду. Она и так знала.

— Нет.

— А будущее вы когда-нибудь обсуждали? Свои планы?

— Нет, специально — нет.

— Как вас понимать?

— Однажды, когда я только вошла, а он уходил на репетицию, он сказал «Подожди, вот сделаем „Травиату“». Я подумала, он имел в виду, что после премьеры мы сможем решить, как нам быть дальше. Но я уже решила, что уйду от него. Я уже написала в две больницы — в Будапеште и в Аугсбурге и попросила моего первого мужа помочь мне получить место.

Иными словами, понял Брунетти, она в ловушке. Вот она призналась, что планировала для себя автономное будущее, еще до смерти мужа. А теперь она вдова, да еще фантастически богатая. С одной стороны, она сама рассказала о дочери, но с другой, сама же призналась, что еще по пути в Венецию заезжала поговорить с отцом девочки, без сомнений имеющим доступ к яду, которым отравлен маэстро.

Ни один итальянский судья не осудит эту женщину за то, что она сделала — при условии, что она все объяснит о своей дочери. С учетом данных, имеющихся у Брунетти — свидетельства синьоры Сантины о ее сестре, бесед с врачами и даже самоубийства его второй жены, как раз когда их дочери было двенадцать, — ни один суд Италии не признает ее виновной в убийстве. Но все это будет зависеть лишь от показаний самой девочки, высокой, но совсем еще маленькой Алекс, влюбленной в лошадей. Брунетти знал, что эта женщина никогда не пойдет на то, чтобы ее дочь давала подобные показания, чем бы это ни грозило ей самой. Кроме того, он знал, что и сам никогда этого не допустит.

А без показаний дочери? Очевидное охлаждение между супругами, доступ синьоры к яду, ее присутствие в гримерке в тот злополучный вечер, совершенно не вяжущееся с обычным распорядком. Все это вместе впечатляет. Если же ее обвинят в проведении курса инъекций, лишивших его слуха, то тем самым с нее снимут обвинение в убийстве, — но опять-таки, подобный оборот возможен при условии, что на процессе будет фигурировать имя ее дочери. А это, он знал, невозможно.

— Прежде чем он умер, прежде чем все это случилось, — начал он, оставляя трактовку местоимения «это» на ее усмотрение, — не говорил ли ваш муж когда-либо о своем возрасте, о возможном физическом упадке?

Она помолчала, прежде чем ответить, явно озадаченная подобным вопросом.

— Да, мы говорили об этом. Не часто, всего раз или два. Однажды, когда мы все хорошо выпили, вместе с Эрихом и Хедвиг, у нас зашел такой разговор.

— И что он сказал?

— Это Эрих сказал, если мне не изменяет память. Он сказал, что в будущем, если что-то заставит его бросить работу — не хирургию, а вообще, не даст ему быть — не собой, нет — а просто быть врачом, то он как врач в состоянии решить этот вопрос самостоятельно. Время было позднее, все очень устали, и, наверное, поэтому все были серьезнее, чем обычно. Когда Эрих сказал это, Хельмут объявил, что прекрасно его понимает и поступил бы точно так же.

— Как по-вашему, доктор Штейнбруннер вспомнит этот разговор?

— Думаю, да. Это ведь было летом. В годовщину нашей свадьбы.

— А ваш муж не высказывался на эту тему более конкретно? — И, прежде чем она ответила, он уточнил свой вопрос; — В присутствии других людей?

— То есть при свидетелях?

Он кивнул.

— Нет, я такого не припомню. Но в тот вечер разговор был настолько серьезным, что каждый из нас хорошо понял, что это значит.

— И вашим друзьям он тоже запомнился как столь значимый?

— Да, я думаю — да. Вряд ли я им нравлюсь — как жена Хельмута. — Она вдруг посмотрела на него расширившимися глазами. — Вы считаете, они знали?

Брунетти покачал головой, так хотелось ее успокоить, что нет, они ничего не знали, никак не могли знать и при этом хранить молчание. Но есть ли основания для подобной уверенности? Он дал задний ход.

— Вы не помните какого-нибудь другого случая, когда ваш муж обращался к этой теме?

— Хельмут писал мне письма — еще до нашей свадьбы.

— Что в них говорилось?

— Он пытался отшутиться от нашей с ним разницы в возрасте. И писал, чтобы я не боялась, что у меня на шее окажется жалкий, беспомощный и дряхлый муж, что он уж позаботится, чтобы этого не случилось.

— Эти письма целы?

Наклонив голову, она ответила глухо:

— Да. Я до сих пор храню все его подарки, все до единого, и все письма.

— Нет, все-таки я не понимаю, как вы могли на это пойти, — сказал он. Не ужасаясь, не возмущаясь, просто недоумевая.