Ты меня любишь - Кэролайн Кепнес

— Я всю ночь глаз не сомкнул.

Ты улыбаешься.

— Не может быть. Наверняка хотя бы вздремнул. Все говорят, что не сомкнули глаз, когда поспали пару часов.

Вот за что я тебя люблю.

— Ладно, я не спал большую часть ночи; просто сидел на диване и в буквальном смысле ничего не делал, только думал о тебе… — За исключением того, что слушал твоего мужа по радио. — Однако, признаю, с четырех до шести… воспоминания немного размытые. Вероятно, задремал.

Ты расплываешься в улыбке.

— Хорошо, — говоришь, — потому что я тоже спала пару часов, и мне нравится, что мы с тобой синхронизировались, мистер Молния.

Все это не просто мое воображение. Эдди и покойная Уитни сияют для нас, а ты не можешь ко мне прикоснуться, не сейчас. Ты машешь мне рукой — возвращаешься к работе, а день длинный, как бесконечный тротуар, и в голове пульсирует: «Славься, Пресвятая Дева Мария», — потому что ты моя истинная спасительница и причина, по которой я буду в прекрасной форме, когда сын решит меня найти. Причина, по которой я впервые в своей гребаной жизни предвкушаю, что будет дальше. Твори добро — и добро к тебе вернется: приближается вечер, у Оливера заканчивается свободное место в квартире, а ты желаешь мне благополучно добраться домой, словно существует какая-то опасность, словно хоть что-то может мне сейчас навредить.

Наконец наступает ночь. Я иду гулять по Мэдисон — теперь я вижу все иначе, представляю, как мы сидим в том кинотеатре под открытым небом и в той закусочной, бродим по этим улочкам, — пока ноги не начнут гореть адским огнем. Подхожу к библиотеке, к нашему любимому месту в саду — что ж, Мэри Кей… Дверь на цокольный этаж открыта. Ты ее не заперла. Я вхожу, а ты, как и обещала, на красном ложе.

Обнаженная.

Ты хочешь, чтобы я положил одну руку тебе на шею, а другая — над твоей мураками, не на ней, пока нет, и тишина оглушает, у нас любовь и секс пополам, а когда мы заканчиваем, лежим без сил. А затем пора поиграть.

— Итак, — начинаешь ты, — нам нужны бензопилы.

— И грузовик.

— И тележка.

— Несколько тележек, Мэри Кей. Оно же огромное.

Наш план: украсть красное ложе. Я крепко тебя обнимаю.

— Знаешь, что такое светские гимны?

Ты уткнулась носом мне в грудь, и твои волосы — словно шарф, одеяло, божественное тепло.

— Религиозные песни, которые не совсем о религии?

— Да.

— Тогда знаю.

— Они мне очень нравятся. Наверное, из-за того, что мои родители немного запутались в религиозных делах: они частично католики, частично иудеи… Всю жизнь музыка позволяла мне чувствовать связь с чем-то превосходящим человека, особенно светские гимны или песни, где поется о падении во тьму и возвращении к свету, — благодаря им ты помнишь, что не бывает взлета без падения.

Ты дважды целуешь меня и шепчешь в волосы на моей груди:

— Аллилуйя, Джо.

И я точно знаю, что ты имеешь в виду. Я целую тебя.

— Быть с тобой… похоже на крещендо. И дело не только в сексе…

Ты прижимаешься ко мне, и ты идеальна.

— Я знаю, — говоришь ты. — Наш секс… просто ах… Но порой мне кажется, что магия существует, словно ты каждый день вынимаешь монетки из моего уха.

— Ясно, Ганнибал.

Твои руки гладят мою голову, виски, и ты бормочешь:

— Может, мне тебя похитить и запереть в подвале, Кларисса?

— Как пожелаешь, — говорю я. — Только вот тебе маленький совет: когда собираешься кого-то похитить, жертву лучше не предупреждать.

Ты щиплешь меня за ухо, а я спускаюсь губами по твоему телу ниже, ниже и ниже, где вынимаю кролика из шляпы, из твоей мураками, из твоей души.