Человек в витрине - Хьелль Ола Даль

Гунарстранна заехал за Туве Гранос в половине восьмого. Он заранее решил, что не будет выходить из машины. По телефону он выразился вполне точно, сказав:

— Спускайся, когда увидишь на дорожке машину.

Туве снимала второй этаж в белом доме на Сетере в швейцарском стиле. Дом стоял посреди большого сада, полного старых яблонь, которые из-за неправильной и недостаточной обрезки напоминали кучи хвороста на шестах. Туве жаловалась, что яблоки маленькие и червивые. Гунарстранна прекрасно понимал, что на таких деревьях других яблок и быть не может. Вслух он, разумеется, ничего не сказал. Скажи он об этом, в конце концов ему пришлось бы самому подрезать деревья, на что у него не хватало ни сил, ни желания. Домом владела супружеская пара, разменявшая шестой десяток; из тех, кто ездит на экскурсии к шведской границе и совершает вечерние прогулки в одинаковых ярких спортивных костюмах.

— Жена вечно убегает и прячется, когда я возвращаюсь с работы, чтобы не пришлось со мной здороваться, — рассказывала Туве. — Да и я не горю желанием с ней общаться.

— Неужели нельзя просто поговорить?

— Мы разговариваем, когда они поднимают плату за квартиру, но деловые переговоры всегда ведет ее муженек. Он терпеть этого не может, но не смеет ей перечить. Когда он звонит ко мне в дверь, жена прячется под лестницей и начинает подсказывать ему, что говорить. Они без конца шепчутся и шипят — можно подумать, что где-то открыли бутылку с газировкой.

Какими бы эксцентричными ни были домовладельцы, Гунарстранна не испытывал никакого желания знакомиться с ними. Он был слишком стар, чтобы подниматься к квартире своей знакомой и звонить в ее дверь, как мальчишка. Правда, когда он остановился рядом с ее домом и задрал голову, то увидел, что Туве стоит у окна и машет ему рукой. Через три минуты она уже сидела в машине.

Спускаясь по извилистой улице Кунгсвейен, они любовались морем огней внизу. Большой город напоминал отражение звездного неба. Гунарстранна включил радио. С программой им повезло — видимо, продюсер любил тихую музыку. Когда они подъехали к многоэтажной автостоянке на Ибсена, Билли Холидей[7]пела «Я люблю тебя, Порги». Правда, внутри радиосигнал не ловился — из динамика слышался только треск помех.

Туве глубоко вздохнула и заметила:

— Кроме тебя, не знаю другого человека, у которого не было бы в машине кассетника или CD-проигрывателя.

Гунарстранна выключил старую магнитолу с переливающимися кнопками и ответил:

— Я купил ее в семьдесят втором… Если меняешь машину, совсем не обязательно менять и музыку.

Пока они шли к лифту мимо ряда припаркованных машин, Гунарстранна брюзжал:

— Жаль, что сейчас больше не выпускают приличных радиоприемников. Еще совсем недавно программу радиопередач печатали в газетах. Можно было посмотреть заранее и выбрать, что хочешь послушать. Помню, я с нетерпением ждал любимых передач: следил за дискуссией, которую вел уважаемый мной писатель, а иногда наслаждался чудесным голосом Осе Бюэ[8], которая читала рассказ Ханса Э. Хинка «Белые анемоны на горном склоне». — Он придержал дверь, пропуская Туве вперед на площадку перед лифтами. — Раньше можно было надеяться послушать что-нибудь хорошее за послеобеденным кофе. А сейчас по радио ничего толком не разберешь, сплошное невнятное бормотание. Ведущие говорят неграмотно и прячут свое невежество за дешевыми песенками. И это безобразие называется «Утренним радио»! Полдень у них наступает в два часа или в вечерний час пик. Если даже и попадаются в куче мусора отдельные жемчужины, достойные того, чтобы отвлечься от повседневного и насладиться искусством, все равно заранее ничего не сообщают. Сейчас услышать по радио что-то хорошее можно только случайно, если сидишь в пробке и включил нужный канал. Хотя, наверное, все наоборот, и это я отстал от жизни.

— Наверное. — Туве улыбнулась и затихла, когда на площадку вышла еще одна пара. Потом пришел лифт. Все четверо вошли в кабину. Гунарстранна и Туве переглянулись в зеркале.

Выйдя из лифта, Туве решительно взяла его под руку, они прошагали по улице Кристиана IV и вошли в стеклянные двери «Норске Театрет». Очутившись в фойе, она принялась озираться по сторонам.

— Мы рано, — заметил Гунарстранна.

— Нервничаешь? — тихо спросила Туве, не выпуская его руку.

— Что?

— Ты нервничаешь? — повторила она.

Гунарстранна кашлянул и посмотрелся в зеркало, перед которым он стоял.

— Почему ты спросила?

— Ты какой-то скованный и немного рассеянный.

— Я не нервничаю.

— Тебе неприятно со мной?

— Нет. — Гунарстранна откашлялся и добавил: — Очень приятно.

Туве выпустила его руку, повернулась к нему лицом и предложила:

— Может, пойдем куда-нибудь в другое место? Например, в кино… или выпьем пива в каком-нибудь полутемном пабе?

— Нет, мне и в театре хорошо. Но может быть, поговорим о чем-нибудь другом?

Она снова взяла его под руку и повела к группе незанятых стульев в фойе. Помахала рукой какой-то женщине в дальнем углу.

— Несколько лет ее не видела, — прошептала Туве. — Вот, значит, где встречаются старые друзья — в театре. А я и не знала!

— Здесь все седые, — заметил Гунарстранна.

— А ты, оказывается, наблюдательный! — улыбнулась Туве. — Ну, признавайся, о чем ты сейчас думаешь?

— О цифрах и буквах.

— И о манне небесной?

— Ты о чем?