Наркомент - Сергей Донской

– Ты откуда?

– В тебя целятся из пистолета, – напомнила она, высовываясь из-за моего плеча, чтобы лучше видеть Пашу. – Может быть, отложим беседу на потом?

– Зачем она здесь? – раздраженно спросил Паша, опустив ствол.

– А Игорек сам не знает, – ответила за меня Верка воркующей скороговоркой. – Вы лучше меня допросите, товарищ милиционер.

– Что тебе здесь нужно? – подчинился Паша необходимости.

При своей профессиональной памяти он не мог не узнать ту самую девушку, благодаря стараниям которой сначала оперативно задержал меня, а затем так же оперативно отправил меня совершить то, на что у него самого не хватило духу. И появление Верки, абсолютно не вписывавшееся в его прямолинейную милицейскую логику, подействовало на него крайне удручающе.

– Если я вам мешаю, можете меня тоже пристрелить при попытке к бегству, – любезно предложила Верка, заметив его растерянность. – В каком-то фильме такое уже было. Правда, в американском. – Она озабоченно нахмурилась и осведомилась у Паши: – Наши доблестные менты поверят в такой сюжет?

Любуясь Пашиной растерянностью, я с удовольствием засмеялся.

– Рано радуешься, – процедил он, целясь в меня уже не пистолетным стволом, а антеннкой мобильного телефона, который извлек из-под подушки. – В камере сдохнешь, невелика разница. Например, удавишься казенным полотенцем.

– Плюнь на него, – безмятежно посоветовала мне Верка. – А еще лучше набей ему морду. Ничего он тебе не сделает.

– А вот сейчас увидим, – угрожающе процедил Паша, изготовив пальцы для короткой пробежки по мелодичным клавишам телефона.

Раз! Верка в два прыжка преодолела разделяющее их расстояние. Два! Трубка, лихо отфутболенная ее массивным ботинком, по размеру превосходящим копыто норовистой лошадки, врезалась в потолок и отлетела в дальний угол комнаты. Три! Нежно-голубые Веркины ногти оставили на физиономии Паши четыре кровавые борозды, чудом не угодив в один из его выпученных глаз. Чем-то он напоминал после этого индейца с незаконченной боевой раскраской, особенно если бы у этого индейца предварительно отобрать томагавк да хорошенько треснуть его обушком по голове.

– О… охренела, сука?! – взвыл он, когда убедился, что на пальцах, осторожно коснувшихся лица, остались следы крови.

– За «суку» вообще пристрелить могу, – порадовала его Верка, молниеносно извлекая из кармана короткой черной куртки тот самый газовик, которым неудачно угрожала мне во время выяснения отношений в Марининой квартире.

На этот раз она действовала более рационально, приставив короткий ствол к виску замершего Паши таким образом, что он не мог видеть ни перемычки в дуле, ни марки револьвера.

– Убери, – потребовал он, стараясь не шевелиться, чтобы не спровоцировать выстрел.

– Игорь, – окликнула меня Верка, не оборачиваясь. – Кажется, твоему знакомому нужна «утка» под задницу. – Ф-фу!

– Постарайся не обращать внимания, – посоветовал я, приближаясь к живописной группке, чтобы подстраховать Верку в случае необходимости. – У него энурез. Профессиональная болезнь такая.

– Гниет, что ли? – удивилась она. – Коррупцией разъеден?

– В штаны мочится, – пояснил я. – Непроизвольно. А по лицу не скажешь, верно?

– Да, очень даже мужественное, – согласилась Верка. – Классно будет смотреться в траурной рамке. Мол, погиб на страже законности и все такое. Знакомые менты обрыдаются просто.

Побагровев до самого выреза майки, Паша Воропайло слушал наш обмен репликами и страдал от бессилия. Что он мог возразить при такой подмоченной репутации?

Но затянувшаяся сцена не могла продолжаться до бесконечности. Рано или поздно Верке придется признать, что она блефовала, а потом, даже если мы благополучно выберемся из больницы, погоня за мной возобновится с удвоенной энергией.

– Можешь пообщаться со своим знакомым, пока он еще живой, – предложила Верка. Она расположилась за Пашиной спиной, продолжая держать ствол газовика у его виска. Свободной рукой, заведенной под нижнюю челюсть заложника, она придерживала его голову, ведя себя при этом так невозмутимо, словно это был самый обыкновенный арбуз.

– Да мы уже все сказали друг другу, – устало сказал я.

– Имела счастье слышать, – призналась Верка.

Страсть к подслушиванию была такой же неотъемлемой частью ее характера, как повышенная импульсивность.

– Значит, ты должна догадываться, что отношения у меня с Павлом Игнатьевичем Воропайло крайне натянутые, – продолжал я. – Он меня сразу на нескольких крючках держит: партия героина, преднамеренное убийство лиц кавказской национальности, сопротивление властям. Плюс моя бывшая жена и дочка, – тут мой голос совсем упал. – Одну он грозится упечь в психушку, а вторую запросто способен…

– И это я слышала, – перебила меня Верка. – Что дальше?

– Дальше ты должна уйти.

– А ты, значит, останешься?

– Значит, останусь, – подтвердил я.

– И лапки сложишь? На груди, как покойник, да?

– Это лучше, чем попусту дергаться.

– Соображаешь, Игорек, молодец, – одобрил мое решение прибодрившийся Воропайло. Осторожно задрав голову так, чтобы не потревожить ненароком револьвер, прижатый к его виску, он постарался отыскать взглядом возвышающуюся над ним Верку и обратился уже к ней: – Советую тебе тоже проявить благоразумие, девочка. Спрячь свою пушку и сматывайся, пока не поздно. Будем считать, что тебя здесь не было. К тебе лично – никаких претензий. Слово офицера.

– Знаю я твое ментовское слово, – прошипела Верка с такой внезапной яростью, что не только Паша, но и я опешил. – Игорю ты такое же давал, а?

– Это совсем другое дело! – выпалил он, а потом начал еще одну фразу, концовки которой я так и не узнал.

Начало ее прозвучало так: «Он сам во всем винов…ай!» Загадочное словечко вырвалось у Паши в тот самый момент, когда Верка резко отстранилась от него, взмахнула своим газовым пугачом и трижды обрушила его на круглую милицейскую голову, словно гвозди туда вколачивала. Или свои собственные понятия о чести, долге и справедливости.