Дело Ливенворта - Анна Кэтрин

– Ты собираешься встретиться с мистером Клеверингом.

– И что?

– В двадцати милях от дома.

– И что?

– Благоразумно ли, достойно ли это?

Надменные уста Мэри приобрели зловещий изгиб.

– Меня воспитывали те же руки, что и тебя, – колко произнесла она.

– Сейчас не время об этом говорить, – ответила Элеонора.

Мэри вспыхнула. Ее дух противоречия пробудился. Воинственная, охваченная безрассудным гневом, она была похожа на богиню в ярости.

– Элеонора, – вскричала она, – я еду в Ф**, чтобы выйти замуж за мистера Клеверинга! Ты все равно хочешь со мной?

– Да.

Мэри переменилась в лице и схватила сестру за руку.

– Для чего? Что ты собираешься сделать?

– Чтобы засвидетельствовать брак, убедиться, что он настоящий, чтобы встать между тобой и позором, если какой-нибудь обман сделает его недействительным.

Мэри отпустила руку сестры.

– Я не понимаю тебя, – сказала она. – Я думала, ты ни за что не одобришь то, что считаешь неправильным.

– Так и есть. Любой, кто знает меня, поймет: то, что я присутствовала на свадьбе в качестве невольного свидетеля, вовсе не означает, что я дала согласие на этот брак.

– Так зачем ехать?

– Потому что твою честь я ценю выше собственного спокойствия. Потому что я люблю нашего общего благодетеля и знаю, что он никогда не простит меня, если я позволю его любимице выйти замуж, пусть даже вопреки его желанию, не поддержав ее своим присутствием, чтобы хотя бы придать церемонии приличный вид.

– Но так ты окунешься в мир обмана… Который тебе ненавистен.

– Глубже, чем сейчас?

– Мистер Клеверинг не вернется со мной, Элеонора.

– Да.

– Я оставлю его сразу после церемонии.

Элеонора наклонила голову.

– Он едет в Европу. – Секундное молчание. – А я возвращаюсь домой.

– Дожидаться чего, Мэри?

Лицо Мэри сделалось красным, она медленно отвернулась.

– Того, что будет ждать любая девушка в таком положении, наверное. Пока смягчится жестокое сердце родителя.

Элеонора вздохнула. Последовало короткое молчание, неожиданно прервавшееся, когда она вдруг упала на колени и сжала руку сестры.

– Ах, Мэри, – всхлипнула она, и вся ее надменность исчезла в потоке безумной мольбы, – подумай, что ты делаешь! Подумай, пока еще не слишком поздно, о последствиях, которые обязательно будут у такого поступка. Брак, основанный на обмане, никогда не принесет счастья. Любовь… Но дело не в этом. Если бы ты любила, ты бы сразу отказала мистеру Клеверингу или открыто приняла судьбу, которую принесет союз с ним, а на такие увертки толкает только страсть. А вы? – продолжила она, вставая и поворачиваясь ко мне с робкой надеждой в глазах, очень трогательной. – Вы можете спокойно смотреть, как юная, воспитывавшаяся без матери девица, поддавшись капризу и отбросив моральные устои, ступает на кривую дорожку, которую сама себе придумала, и даже не попробуете ее предупредить или остановить? Скажите мне, мать детей умерших и похороненных, что вы скажете в свое оправдание, когда она с лицом, почерневшим от горя, которым закончится сегодняшний обман, придет к вам…

– То же самое, что скажешь ты, – прервал ее голос Мэри, холодный и напряженный, – когда дядя спросит, как ты допустила, чтобы подобное неповиновение случилось в его отсутствие: что она была сама не своя, что на Мэри нет никакой управы и что все вокруг должны смириться с этим.

Как будто порыв ледяного ветра влетел в раскаленную комнату. Элеонора побледнела, вся подобралась и, отойдя на шаг, повернулась к сестре.

– Значит, тебя ничто не переубедит? – спросила она.

Скривившиеся губы Мэри были ей ответом.

Мистер Рэймонд, я не хочу утомлять вас рассказом о своих чувствах, но впервые я по-настоящему усомнилась, что поступила правильно, заведя это дело так далеко, когда увидела ее искривившиеся губы. Сильнее, чем все слова Элеоноры, они показали мне, с каким настроем она бралась за это дело, и я, охваченная внезапным смятением, выступила вперед, собираясь что-то сказать, но Мэри остановила меня:

– Постойте, матушка Хаббард, не нужно сейчас говорить, что вы испугались, потому что я не хочу этого слышать. Я дала слово сегодня выйти замуж за Генри Клеверинга, и я свое слово сдержу… Даже если я не люблю его, – горько добавила она.

А потом, улыбнувшись так, что я позабыла обо всем на свете, кроме того, что она идет на свадьбу, Мэри протянула мне вуаль. Пока я дрожащими пальцами надевала на нее эту вуаль, она сказала, глядя прямо на Элеонору:

– Я не ожидала, что ты так печешься о моей судьбе. Ты всю дорогу до Ф** будешь проявлять свою заботу, или я могу надеяться на несколько минут покоя, чтобы помечтать о шаге, который, как ты говоришь, обернется такими ужасами для меня?

– Если я поеду с тобой в Ф**, – ответила Элеонора, – то как свидетель, не более. Свой сестринский долг я уже выполнила.

– Что ж, хорошо, – улыбнулась Мэри, неожиданно повеселев. – Полагаю, мне придется смириться. Матушка Хаббард, жаль вас расстраивать, но в дрожки три человека не поместятся. Если хотите, вы будете первой, кто поздравит меня, когда я сегодня вернусь домой. – Не успела я ничего ответить, как они уже заняли места в дрожках, ждавших у дверей. – До свидания! – крикнула Мэри, помахав рукой. – Пожелайте мне счастья.

Я хотела это сделать, но слова застряли у меня в горле. Я смогла только помахать в ответ и, рыдая, бросилась в дом.

Я не могу с уверенностью говорить о том дне и долгих часах, наполненных то раскаянием, то тревогой. Лучше я сразу перейду к тому времени, когда, сидя одна в освещенной лампой комнате, дожидалась какого-нибудь знака, указывающего на их возвращение, обещанное Мэри. Он появился в лице самой Мэри. Она в длинном плаще, с горящим от смущения прекрасным лицом, крадучись вошла в дом, когда я уже почти утратила надежду.

Отголоски безумной музыки из гостиницы, в которой они устроили танцы, вошли вместе с ней, и это произвело на меня такое странное впечатление, что я не удивилась, когда, сбросив плащ, она явила белое платье невесты и венчающие голову белоснежные розы.

– Ах, Мэри! – воскликнула я. – Так вы теперь…

– Миссис Клеверинг, к вашим услугам. Я жена, тетушка.

– Без мужа, – шепнула я, заключая ее в горячие объятия.

Она не осталась бесчувственной. Прижавшись к моей груди, она на мгновение отдалась безудержным искренним рыданиям, лепеча между всхлипами нежные слова о том, как она меня любит, о том, что я единственный человек в мире, к которому она смогла прийти в ночь своей свадьбы за утешением и поздравлением, и о том, как ей страшно теперь, когда все закончилось, как будто вместе со своей фамилией она утратила что-то неизмеримой важности.