Мистификация - Джозефина Тэй

— Кости, моя дорогая. Скелет. Под трехфунтовым слоем опавших листьев. И обрывки одежды.

— И ручку?

— Ручка лежала отдельно.

— То есть… ее… ее бросили вниз потом?

— Не обязательно… но вполне вероятно.

— Понятно.

— Не знаю, утешит ли это вас — по-моему, должно утешить, — но судебный врач считает, что мальчик уже был мертв, во всяком случае, без сознания, когда его…

— Сбросили в карьер, — закончила Беатриса.

— Да. У него был проломлен череп.

— Ясно. Да, меня это утешает. Он, наверно, ничего не успел понять. Прожил такой хороший день… и все.

— В одежде нашли кое-какие вещицы. По-видимому, то, что было у него в карманах. Это все осталось в полиции. Но ручку полковник Смолетт попросил показать вам, — викарий взял ручку и положил обратно в конверт, — опознаете вы ее или нет? А какие новости в больнице? Я видел, как уехал Спенс.

— Никаких. Он все еще не пришел в сознание.

— Я себя ужасно виню в происшедшем, — сказал викарий. — Если бы я вдумался в его доводы, ему не пришлось бы самому искать улики, лезть ночью в карьер.

— Джордж, надо узнать, кто он такой.

— Я так понимаю, что приют пытался это выяснить.

— Да, они наводили справки, как положено. Но, наверно, не очень старались. Надо начать все сначала.

— Исходя из предпосылки, что в нем течет кровь Эшби?

— Да. Такое сходство случайно возникнуть не может. Таких случайностей не бывает.

— Хорошо, дорогая, вы хотите, чтобы я поручил расследование частной фирме? Немедленно?

— Да. Немедленно. У нас, может быть, осталось совсем мало времени.

— Я поговорю с полковником Смолеттом. Он посоветует, к кому обратиться. Я уже с ним разговаривал о коронерском дознании.[14]Он надеется, что вас, может быть, не вызовут в суд. Нэнси просила передать, что, если хотите, она приедет в Вестовер, чтобы быть рядом с вами. Или вам никого не хочется видеть?

— Милая Нэнси. Скажите ей, что одной это переносить легче. И что я ей очень благодарна. Пусть она лучше побольше времени проводит с Элеонорой. Нелл, наверно, невыносимо возиться с лошадьми, когда все так ужасно.

— А мне кажется, что животные и их повседневные нужды отвлекают ее от грустных мыслей.

— Вы ей рассказали? Вы обещали рассказать ей, что Брет — вовсе не Патрик.

— Да. Честно говоря, я боялся этого разговора. Это было одно из самых трудных поручений в моей жизни. Она едва оправилась от известия о смерти Саймона. Я боялся, что эта новость ее добьет. И знаете, что случилось?

— Что?

— Она меня поцеловала.

Открылась дверь, и вошла молодая хорошенькая практикантка из больницы, казавшаяся в своем белом халате, из-под которого выглядывало сиреневое платье в цветочек, гостем из иного мира. Она окинула взглядом кафе и подошла к Беатрисе.

— Скажите, пожалуйста, вы мисс Эшби?

— Да. А в чем дело? — спросила Беатриса, приподнимаясь на стуле.

— Мисс Беатриса Эшби? Вот и прекрасно. Ваш племянник пришел в себя, только он никого не узнает и не понимает, где находится. Но он все время зовет Беатрису, и мы решили, что это вы. Сестра послала меня за вами. Простите, что я не дала вам допить кофе, но…

— Да-да, — отозвалась Беатриса, которая уже открывала дверь.

— Если вы будете рядом, он, может быть, станет спокойнее, — говорила практикантка, поспешая за Беатрисой. — Так часто случается, когда рядом находится близкий человек — даже если больной его и не узнает. Это очень странно. Он как будто кожей ощущает присутствие родного человека. Мне это часто приходилось видеть. Больной позовет: «Мери», или как там ее зовут. А Мери отвечает: «Да, дорогой, я здесь». И больной успокаивается. Но если кто-нибудь другой скажет: «Да, дорогой, я здесь», — в девяти случаях из десяти больной знает, что это неправда, и начинает метаться и нервничать. Это очень странно.

Самое странное во всем этом было то, что обычно молчаливый Брет не замолкал ни на минуту. Беатриса сидела рядом с ним весь день, всю ночь и еще один день и слушала этот беспорядочный поток слов. «Беатриса?» — время от времени спрашивал он — в точности, как рассказывала молоденькая практикантка. И она отвечала: «Да, дорогой, я здесь». И он, успокоенный, возвращался в мир своих видений.

Чаще всего он представлял себя в больнице после того, как сломал ногу. Он страшно боялся, что больше не сможет ездить верхом и беспрерывно спрашивал: «Я ведь смогу ездить верхом? С ногой ведь ничего страшного не случилось? Мне ее не отрежут?»

— Нет-нет, — успокаивала его Беатриса. — Все будет в порядке.

Один раз он надолго затих, и потом вдруг спросил ее:

— Вы очень сердитесь на меня, Беатриса?

— Нет, я на тебя совсем не сержусь. Спи.

За стенами больницы жизнь шла своим чередом: в Саутгемптон прибывали корабли, проводились коронерские дознания, покойников предавали земле. Но для Беатрисы весь мир сжался до маленькой палаты, где лежал Брет, и койки, которую ей отвели в комнате сестер.

Утром в среду в больницу приехал Чарльз Эшби. Беатриса спустилась к нему в приемную. Чарльз обнял ее, как делал, когда она была еще девочкой, и ей сразу стало тепло и уютно.

— Милый дядя Чарльз! Как хорошо, что вы на пятнадцать лет моложе папы, а то вы не смогли бы поддержать нас всех в эту трудную минуту.

— Быть моложе брата на пятнадцать лет вообще прекрасно. Не приходится ходить в его обносках, — сказал Чарльз.

— Он спит, — сказала Беатриса, остановившись за дверью палаты. — Пожалуйста, громко не разговаривайте, хорошо?

Чарльз посмотрел на молодое лицо с расслабленной челюстью, темными кругами под глазами и щетиной на щеках и сказал:

— Уолтер.

— Его зовут Брет.

— Я знаю. Я просто хотел сказать, что он — вылитый Уолтер. Когда Уолтеру было столько же лет, сколько ему, он вот так выглядел утром с похмелья.

Беатриса вгляделась в лицо Брета.

— Сын Уолтера?

— Несомненно.

— Я как-то не вижу особого сходства. По мне, он похож только на самого себя.

— Ты никогда не видела Уолтера утром после выпивки. — Чарльз еще раз вгляделся в юношу. — Но у него более четкие черты лица. Очень хорошее лицо. — Он вышел вслед за Беатрисой в коридор. — Говорят, он вам всем понравился.

— Мы просто влюбились в него, — ответила Беатриса.

— Да, все это, конечно, ужасно грустно. А кто его натаскал, не знаешь?