Кто вынес приговор - Алексей Фёдорович Грачев

- Что ты шумишь? - в сердцах сказал Федор жене. - Сейчас не прежде времена. Дорога молодым открыта куда хошь. То ли в завод в ФЗО, то ли на вагоны. То ли вот на стройку... Раз нравится, пусть идет.

Он проводил Петра до развилки, похлопал его по плечу молча. Сын уходил обычно на неделю, жил в бараке, питался, верно, кое-как. И заработок был там не ахти. Но интересное дело, тянет, что тут попишешь...

Сам же Федор обошел окрестные деревни. Кто-то обрывал провода на столбах, устанавливаемых Акционерным Электрическим обществом на пути к электростанции. То ли парни с озорства, то ли те, кому нежелательно видеть новую Россию в свете тысяч лампочек, как говорил сын только что. Выяснил он, что в одной деревне видели моток медной проволоки. Что вроде как с этой линии. И что живут там два брата Козляковы, отъявленные хулиганы и пьяницы. Может, рвут на продажу кому-то, а может, и по наущенью. До деревни далеко, ногами потопаешь. И Федор отложил дело до завтра. Вот попросит в заволжской милиции лошадь и поедет выяснять.

Днем он пообедал дома. Глиняную чашку щей опорожнил да остатки несъеденной утром картошки. Выпил три стакана чаю, отдуваясь, протирая полотенцем голый череп, тощую шею, щеки. Чувствовал он себя что-то неважно, как всегда при перемене погоды. Еще сказал притихшей и посмирневшей вдруг жене:

- Пожалуй что, вроде вода ожидается.

Жена посмеялась, мотнув на окно, забитое, словно жиром, морозным инеем.

- Эвон натрещало на стекла.

Но Федор упрямо сказал:

- Наживешь ревматизм, будешь верить...

После обеда он был в губрозыске на собрании партячейки. Обсуждались два вопроса: о помощи рабочим Запада и о проведении первой годовщины со дня смерти Ленина. И по обоим вопросам вышло, что главный тут Федор Барабанов. Назначили его ответственным по сбору средств рабочим, томящимся в тюрьмах буржуазных стран, и попросили выступить с рассказом о вожде, о траурных днях в прошлом году в Москве. Федору довелось быть там в ту зиму. Он видел своими глазами шествие опечаленных людей по городу, костры.

После собрания партячейки Федор беседовал с одним парнем, вернувшимся из заключения. Обещал ему помочь в устройстве на работу. В конце дня он зашел в лавчонку потребительского общества, купил семечек: жена просила любительница лузгать по вечерам. Заберется на плиту, болтает ногами, грызет и довольна. Слава богу, занят рот, меньше ругает. Зашел в аптеку, купил от простуды какие-то порошки. Что-то знобило, и спина все еще была натянута и скрипела, точно деревянная. Дома он, в первую очередь, сбегал за водой к Волге, вернулся, наполнил самовар, накидал углей из жаровни. Зажег лучину, пихнул ее в трубу. Присел на корточки, слушая, как, словно зверь, пробравшийся из трубы печки, ревет и воет в самоваре. Вот в этот момент прибежал в дом младший уличный надзиратель, молодой совсем парнишка Мишка Боровиков. И шепотом на ухо Федору. Что он шептал - жена так и не узнала. Только вдруг схватился Федор за пальто, нахлобучил шапку. Побежал в комнату, и жена, щелкая семечки, увидела, как он прячет в карман наган. Потом еще шарил в сумке своей, лежавшей возле этажерки. Выругался почему-то, а почему - тоже так и не узнала Евдокия. Пошел мимо, остановился, сказал:

- За самоваром пригляди. Через часок вернусь...

А шептал ему Миша вот что. Был замечен в доме Дужина неизвестный. Из баньки прошел в дом. И тени за занавесками тоже мельтешили.

- Думаю, кто-то подозрительный...

- Должен быть подозрительный, - согласился и Барабанов. - Будем брать сами. А то как бы не смылся...

Они оба и не подумали, чтобы срочно позвонить из районного отдела в губрозыск. Думали они только об одном: как бы за это время, пока бегут они по райотделам да пока вертят ручкой телефона, не исчез подозрительный. И потеряется след. Вот почему впритруску бежали они на окраину темными улицами. Понятым взяли знакомого бакенщика, жившего за квартал от дома Дужина. Все втроем подошли к калитке. И впрямь мельтешили за занавесками тени. Чуть задержался Федор, оглянулся, сказал бакенщику:

- Ты погоди маленько. Сначала мы войдем, а потом тебя позовем. Мало ли...

Понятой остался стоять у ворот, а Барабанов постучал в окно пальцем.

- Эй, хозяева, откройте.

Вышла в сени хозяйка, помолчав, разглядывая в щель вечерних гостей:

- Ну, какого там?

- А такого, - ответил Барабанов, подымаясь на крыльцо. - Милиция... Открывай...

Хозяйка больше ничего не ответила и ушла в дом. Тогда Барабанов застучал требовательно и с криком:

- Ломать будем дверь.

Вот тогда вышел в сени сам Дужин. Был он в стеганой куртке, в шапке, в валенках. Стоя на пороге, вглядываясь в очертания лица Барабанова, спросил нелюбезно:

- И чего наладился лезть ко мне, агент? Коль подозреваешь в чем, так и скажи...

Федор прошел мимо него, на пороге сказал:

- Подозрительный у тебя в доме. С обыском пришли. - Он обернулся к Боровикову: - Зови понятого...

Сам же прошел в комнату, увидел на столе два стакана, спросил:

- Чей стакан, кроме хозяина?

- Жены, чей же, - проворчал стоявший за его спиной Дужин. - Не с богом же пью я вино.

- Не с богом, понятно...

Барабанов обошел комнаты, постучал по стене в кухне. Может, думал, что есть в стенах тайник какой. Потом вышел в сени, остановился под темнеющей крышкой на чердак. Он словно почувствовал, что кто-то должен быть там.

Боровиков же и понятой в это время остались в комнате. Боровиков выложил на стол из сумки листок бумаги, собираясь писать протокол на обыск, чтобы все было чин чином. Понятой присел на скамью. Хозяйка, скрестив руки, стояла на пороге - в свете керосиновой лампы. Дверь в сени была открыта.

- А лестница где? - крикнул Барабанов. Так как Дужин проворчал что-то невнятное, он вскочил на скобу двери, откинул крышку чердака. И тут же хлестнул выстрел. Барабанов рухнул на пол. Вторая пуля пришлась ему в спину. Третья досталась уже Боровикову, выскочившему в сени. Выронив наган, зажимая раненое плечо, парень кинулся во