Возвращение - смерть - Елена Юрская

Мы остались с Чаплинским вдвоем. Тихий ангел не летал между нами, божья искра оказалась залитой первым по-настоящему холодным дождем. Раньше нашим третьим лишним был Максим, теперь - "самая настоящая любовь, какая бывает только в юности" Обидно. Обидно, что никто никогда не скажет ничего подобного о моей нескромной персоне.

- Значит вы не Клара Цеханасян? - тихо спросила я

- Нет, - он качнул головой и вскочив со стула, прижался губами к моему плечу. Этот поступок не вписывался ни в один сценарий, а потому вызывал отчаянный протест. Мой отчаянный протест, потому что ещё ни один мужчина не делал из меня кожезаменителя.

- А жаль, - сказала я, отпуская по выдающейся диссидентской лысине профессиональный щелбан, который некоторые называют лычкой. - Я бы приехала мстить.

- А я - возводить себя на плаху, - он совершенно не смутился нанесенным мною телесным повреждением и аккуратно поцеловал мне руку. Что-то есть в вас, Надя, что-то такое есть.

- Пять литров яда, - прошептала я, припоминая пиратскую песню про плаху. - Когда воротимся мы в Портланд? Да? - меня все-таки осенило, кто бы мог подумать, что , что не новая бардовская песенка так здорово зазвучит в замшелом кабинете одной очень провинциальной прокуратуры.

- Когда воротимся мы в Портланд, я сам себя взведу на плаху. Но только в Потрланд воротиться не дай нам боже никогда, - эти строки мы пропели вместе взявшись за руки, как у пионерского костра. Его нам заменила моя дымящаяся сигарета. А куплет никто из нас не вспомнил. но петь хотелось Очень хотелось петь. И мы громко, в два голоса без слуха снова затянули припев. В стену яростно застучали. Испугавшись коммунального гнева, Чаплинский примолк, а я довела строку до конца, потом повторила еще, а потом ещё раз. Мне предстояла нелегкая миссия по добиванию этого смертельно раненого эмигранта. Я был почти уверена в том, что ... ничего у него здесь не выйдет. Анна - не последняя потеря его молодости. Увы, не последняя.

- Это ты здесь устроила спевку? - хмуро спросил Тошкин

- Я, а кто же? В смысле, если не я? Скучно тут у вас, никакой культурной программы для иностранных гостей. Извините господин прокурор. Готова написать объяснительную записку!

- Ладно, ничего. В графе отец - прочерк, отчество - дедушкино. Отчим усыновил, в пятилетнем возрасте. Все.

- Все, - согласилась я. - Теперь точно - все.

Тошкин занял выжидательную позицию у окна и всем своим видом толкал меня на продолжение банкета. Возможно, он был и прав - версия - то моя и как честный человек, он не мог отнять кусок детективной славы у своей бывшей дорогой и любимой женщины. Но выступить с заключительной речью он мне так и не дал. Резко повернувшись на каблуках туфель "Саламандра", остатков гуманитарной помощи голодающим стражам порядка, он вперил в Наума тяжелый, не обещающий ничего хорошего взгляд.

- Так вы были у Заболотной?

- Да, разумеется, - Чаплинский недовольно пожал плечами и нервно поежился. Он все ещё не понимал элементарных вещей, правда, тоже.

- И она была жива? Здорова и невредима? Что вы ей сделали? Что?

- В чем дело, Тошкин? - я посчитал своим долгом вмешаться. - Она была сегодня на занятиях. Точно.

- Ты её видела? Нет? И дома её нет. И на работе? Где, я вас спрашиваю Заболотная? Опять труп? - из светло-розового Тошкин решил стать густо зеленым. И кто бы мог подумать, что он так активно изучает светотехнику хамелеона.

- Я сказал ей, что пойду в прокуратуру. Что мне там помогут! Вот, что я сказал. Но кричал я все это через дверь, которую она по вашей милости захлопнула перед моим носом.

- Что еще, - подрагивая веком, спросил Дмитрий Савельевич

- Ничего, сказал, что мой сын имеет право на правду. И на выбор. И что вы мне поможет.

- Да с какой стати? С чего бы? - почему вы думаете, что вам все должны? - Тошкин был даже хорош в гневе, только он никогда не пел со мной песен. А так - очень даже ничего - свиреп, жесток, но справедлив. Рекламный ролик - спасите наши души. Но Чаплинскому Тошкин не верил. Может быть просто ревновал?

- Вы не о том спорите, - вяло вмешалась я в разговор двух любящих сердец. - Вы не хотите понять главного. Сядь, Тошкин. И вы, товарищ, тоже. И слушайте. Никто, теперь уже никто не докажет, что Игорь - ваш сын. Свидетелей этому нет. Анны, например, судя по всему, она была честной женщиной.

- Даже слишком, - уныло подтвердил Чаплинский. - У неё была мания выводить людей на чистую воду. Врать она как-то особенно не умела

- А теперь ей и не придется. Кто ещё мог подтвердить, что Игорь ваш сын? Родители? Ваши, Заболотной? Их тоже нет.

- Генная экспертиза, - буркнул Дмитрий Савельевич. - Все очень просто.

- Боюсь, что её уже не будет, - тихо сказала я, считая, что пора ставить точку в этом беспредметном споре. - Думаю, что Анна Семеновна поделилась информацией с Танечкой, что стоило той полета через мост. Может быть, составила письмо - вот почему украли блокнот и коробку с инсулином. У Анны Семеновны там был сейф, так? Ваша огромная настоящая любовь, кажется сошла с ума. Материнский инстинкт - штука тяжелая. А следующей жертвой, боюсь, будет Игорек. По принципу - так не доставайся же ты никому.

- Я тебя сейчас арестую, - проникновенно глядя на мои ноги, сообщил Тошкин. И кто бы мог подумать, что он такой извращенец. Можно было просто сказать: "Я за тобой соскучился. Выходи за меня замуж". Странно его сегодня заклинило. От всех болезней нам полезней следственный изолятор.

- За что? - тупо, но заинтересовано спросил Чаплинский, которого, казалось, уже совсем не волновала судьба собственного сына. Хотя, знаем мы эти отцовские чувства - только бы перед правоохранительными органами слезу пустить.

- Вас не касается, - огрызнулся Дмитрий Савельевич и пошел на меня, что называется буром. В его глазах недобро сверкал образ наручников маленького размера. - Мне надоело иметь из-за тебя неприятности. Ясно?

- И нечего мне тыкать, без адвоката, - смело ответила я и сделала десяток мелких шажков в сторону двери. Я передвигалась так красиво и талантливо, что даже пожалела о несостоявшейся балетной школе. - Между прочим, скоро в этом городе будет ещё один труп.

- Ага, тихо сказал Тошкин, решивший, видимо повторить трагедию Отелло на сцене своего самодеятельного прокурорского театра.

- Надо принимать меры. Надо спасать человека. Потом будет поздно. Это инстинкт. Основной, главный. Некоторые птицы поедают собственные яйца...

- Крокодилы, - вмешался в наш диспут, ошалевший от впечатлений Чаплинский.

- Гражданка Крылова или вы покидаете это помещение, или я вас арестую за дачу ложных показаний, за сопротивление следствию, за ...

- Ношение оружия, торговлю наркотиками и распространение самиздата, покорно выдохнула я и тихо выскользнула в двери. Тошкину не хватило ровно полшага, чтобы догнать меня и неприлично вытолкать взашей. Я сохранила лицо и ухо. Бывший детский садик был построен по принципу глухой нянечки и его стены были настолько картонными, что ни петь, ни хранить секреты в них было невозможно. Оказавшись в пустом пыльном коридоре, в полном одиночестве, я присела на корточки и попыталась подглядеть процесс расколки вражеского шпиона в замочную скважину. Но дырка для ключа - не перископ, мне были видны только плохо отглаженные брюки прокурора и, ведерко для мусора, через пластмассовые решетки которого проглядывал одинокий огрызок от яблока. Ничего, компенсаторные организма превратили меня в сплошной слух.