Лекарство от хандры - Варвара Клюева

— Но пожар-то был?

— Был. И забитая лестница, и толпа в коридоре…

— И ты совсем не испугалась?

— Шутишь? Да я чуть в штаны не наложила, когда услышала эти звериные вопли! Ты же знаешь: для меня нет ничего страшнее толпы, охваченной сильными эмоциями. Если я сумела напустить на себя хладнокровный вид, то только потому, что до смерти боялась спровоцировать взрыв. Ведь любая истерика с моей стороны могла превратить в беснующуюся толпу и нас четверых.

— Да, а в изложении Генриха эта история звучала, как красивая легенда… — Сандра помолчала, а потом спросила совершенно другим, каким-то незнакомым вкрадчивым, что ли? — тоном:

— Варька, а Дон-то твой — потрясающий мужик, правда? Скажи: неужели он ни чуточки не привлекает тебя как мужчина?

Я швырнула нож в мойку, уперла руки в боки и всем корпусом повернулась к подруге.

— Вы что, сговорились?! У меня складывается впечатление, будто каждая собака подозревает меня в тайном влечении к Селезневу! У тебя найдется ветхая простыня?

— Зачем тебе? — Сандра захлопала глазами.

— Хочу закупить ведро красной туши и изготовить транспарант с аршинной надписью: «Я НЕ СПАЛА, НЕ СПЛЮ И НЕ НАМЕРЕНА СПАТЬ С СЕЛЕЗНЕВЫМ!!!» Повесим над твоим подъездом перед съездом гостей! Потому как, если еще хоть одна зараза спросит меня о моих видах на Дона, я за себя не ручаюсь.

Сандра рассмеялась, встала с дивана и чмокнула меня в щеку.

— Ну-ну, не ершись! Я больше не буду. Давай постараемся сегодня обойтись без ссор.

Позже, когда вернулись увешанные сумками Марк, Генрих, Леша и Прошка и на кухне закипела работа, ссора все-таки состоялась, правда, не с Сандрой и не из-за Селезнева. Не помню уж, как всплыл этот сакраментальный вопрос: «Кто виноват?», но так или иначе он всплыл, и, по мнению Марка с Прошкой, главной и единственной виновницей всеобщих треволнений была… вы догадываетесь — кто?

Поскольку свои вздорные обвинения они предъявили, когда я крошила лук, дело едва не кончилось поножовщиной.

— Совсем сдурели?! — кричала я, размахивая ножом. — Скоро вы дойдете до того, что свалите на меня ответственность за падение Рима, гибель «Титаника» и убийство обоих Кеннеди! В чем моя вина? В том, что я случайно купила билет в один вагон с удирающими от мафии придурками? В том, что у Сандры соскочила пленка на той улице, где они окопались?

— В том, что дала треснуть себя по башке и запихнуть как багаж в машину, — заявил Прошка, скромно обходя молчанием собственное доблестное поведение в момент встречи с похитителями.

— Ерунда! — не согласился с ним Марк. — Это чересчур поверхностный взгляд. Причина всех Варвариных, а следовательно, и наших бед в ее вздорности. Если бы она не окрысилась на нас ни с того ни с сего и не помчалась очертя голову в Питер, ничего бы не произошло.

От ярости у меня перехватило дыхание.

— Ах, ни с того ни с сего?! Ах, я окрысилась?! А кто два месяца изводил меня идиотскими подначками, капризами и безобразными выходками? Кто вбил себе в голову, будто Селезнев — мой хахаль, и не желал слушать никаких уверений в обратном? Кто закатывал мне сцены и устраивал скандалы?

Я повернулась к дивану, призывая в свидетели Лешу, Генриха и Сандру, и едва не подавилась. Они сидели в одинаковых позах — откинувшись на спинку и сложив на груди руки. Более того, выражение всех трех физиономий тоже было одинаковым. Этим дурацким блаженным — от уха до уха — ухмылкам позавидовал бы любой цирковой клоун.

Марк с Прошкой, заинтригованные моим внезапным молчанием, тоже повернулись, после чего скандал иссяк сам собой.

Ближе к вечеру, когда готовые произведения нашего кулинарного искусства уже некуда было ставить, вернулся усталый, но довольный Селезнев. Мы вытряхнули его из куртки, силой притащили на кухню и усадили на почетное место во главе стола. Дон обвел взглядом наши лица, оценил написанное на них жадное любопытство и рассмеялся:

— Да, да и еще раз да! Полковник Сухотин намылил мне шею, но все же выдал индульгенцию за дебош, учиненный в Смольном, — вам ведь Петя рассказал о наших художествах? Сарычев и Кузнецов раскрыли подоплеку всей истории и подписали признание. Но чего мне это стоило! Если бы не Леша, они наверняка замкнулись бы в гордом молчании до самого суда.

— Если бы не я? — Леша вытаращил глаза.

— Вот именно, — подтвердил Дон. — Помнишь, когда я вернулся из Москвы и мы обсуждали здесь прошлое Васи с Аркашей, ты высказал одну гениальную догадку?

— Стоп! — оборвала его я. — Тебе придется рассказать все с самого начала. Я в ваших обсуждениях не участвовала.

— И я тоже, — поддержал меня Прошка.

— Ну хорошо, — улыбнулся Дон. — Только позвольте мне быстренько заморить червячка.

Мы выставили перед ним целую гору снеди и ревностно следили за каждым куском, который он отправлял в рот.

— Прекратите! — взмолился Селезнев. — Я же могу подавиться!

Но вот с едой было покончено, Дон отхлебнул чаю, закинул ногу на ногу и сунул в зубы сигарету.

— В этой истории столько всего переплелось, что мне трудно решить, с какого конца к ней подступиться. Пожалуй, начну все-таки с неизвестного вам персонажа. Жил когда-то в Москве Григорий Иванович Дорохов, знаменитый спортсмен, призер олимпиад и победитель спартакиад. Занимался он вольной борьбой. Но век спортивной звезды недолог, и к тридцати шести годам Дорохов, получив серьезную травму, был вынужден уйти с арены. И жизнь у него сразу не заладилась. Сначала исчезли восторженные поклонники, потом ушла жена, потом растаяли сбережения, накопленные Григорием Ивановичем в светлую пору жизни. А прославленный спортсмен не привык ни в чем себе отказывать. Конечно, без работы он не сидел, но тренерская зарплата выглядела жалкой насмешкой над прежними гонорарами. И Дорохов после долгих раздумий нашел способ поправить свое материальное положение. Он решил собрать под своим крылышком команду отчаянных, на все готовых мальчиков, сделать из них первоклассных бойцов, а потом с их помощью потрясти хорошенько государственную мошну.

В поисках кандидатов в будущую банду Дорохов начал захаживать в районные суды, где слушались дела о мелких кражах, драках и других хулиганских выходках не судимых ранее подростков. Таким юнцам по большей части выносят условные приговоры, и они продолжают до поры наслаждаться свободой. Правда, Григория Ивановича интересовали отнюдь не все юные правонарушители. Для его наполеоновских замыслов нужны были подростки умные, психически здоровые, обладающие хорошими физическими данными и неким внутренним стержнем. Только из такого материала он мог создать хорошо обученную, неуязвимую, преданную ему душой и телом армию, вернее сказать, небольшой диверсионный отряд.

Григорий Иванович подбирал молодняк с такой тщательностью, с какой не всякий коннозаводчик подбирает на племя породистых лошадей. Он пристраивал осужденных на работу к знакомым или к себе на стадион, помогал им советом и деньгами и втайне от всех тренировал. Взамен же требовал, чтобы его подопечные отказались от выпивки и курева, продолжали учебу, побольше читали и вообще вели себя безупречно — так, чтобы ни у единого человека не зародилось подозрения в их неблагонадежности. И юнцы беспрекословно выполняли эти требования, потому что Григорий Иванович был сильной личностью, прирожденным лидером. А еще потому, что он сулил питомцам золотые горы и блестящую будущность.