Охота на охотников - Валерий Поволяев

- Дай мне четыре дня сроку. Через четыре дня приходи.

- Сколько мне денег приготовить за информацию? - спросил Егоров.

С Печки Бряк молча поднялся, достал из буфета, блистающего хрустальными стеклами, бутылку французского коньяка, рядом поставил вазу с заморскими фруктами - бананами, киви и небольшим, уже порезанным на доли ананасом, глянув на Егорова, вопросительно поднял одну бровь.

- Подкрепиться чем-нибудь более существенным не хочешь? Это все баловство, - он стукнул ногтем о край вазы с фруктами, - слюни забугорья, которыми русское пузо не ублажишь, можно только раздразнить да жирную слюну вызвать... Хочешь копченого угорька? - Егоров сделал отрицательный жест, хозяин наклонил голову, будто бы вдавил что-то подбородком себе в плечо. Может, кусок мяса с кровью, а? У меня тут своя повариха, мигом зажарит. Стейк называется. Очень вкусная штука. Особенно когда на куске лопаются масляные пузыри, сам он пышет жаром, пыхтит, ворочается на тарелке и хочет побыстрее скакнуть в рот...

- Да нет, нет, Сергей Михалыч, уволь... Есть я не хочу, - Егоров, словно бы сдаваясь, поднял обе руки, - сыт я, спасибо. Коньячку с тобой немного хряпну - надеюсь, что привыкшие к сивухе гаишники не учуют его аромата...

- А если и учуют - тоже ничего страшного. Мне тогда скажи...

- Ладно, - Егоров благодарно кивнул, - заморской репой закушу, - он показал на ананас, - и буду очень доволен.

- Что ж, вольному воля. - С Печки Бряк взялся за бутылку "хеннесси", налил в фужер половину, потом во второй столько же. - Помнишь, как пили капитаны, когда приходили домой, в родной порт? В тот же Архангельск, а? Помнишь, что тогда творилось в ресторане?

Это Егоров помнил. Официанты, сервируя стол для капитанов, ставили рядом с тарелками два "предмета". Большой фужер и маленькую стопку. Большой фужер для минеральной воды, маленькую стопку - для водки. Капитаны, стосковавшиеся по берегу, по людям и ресторану, наливали в фужеры водку, а в маленькие стопочки минеральную воду, и пили...

- Еще я помню, в ресторанах всегда фикусы были... Много фикусов. И все до единого - в дырках.

- Ага, - добродушно подтвердил С Печки Бряк.

Ресторанные фикусы действительно всегда были в дырках, что ни растение, то решето - это капитаны гасили о листья сигареты.

На суровом, почти неподвижном лице бывшего боцмана родилась сожалеющая улыбка - он словно бы нырнул в то далекое время, - впрочем, тут же вынырнул обратно, посчитал, видать, что находиться там не имеет права слишком уж больно становится на душе. Поморщившись, он по-боцмански лихо выпил "хеннесси" - лучший в мире, как знал опытный Егоров, коньяк и вытер рукой рот. Произнес с сожалеющим видом:

- Ну вот...

- Ты все-таки скажи, Михалыч, сколько мне денег приготовить? попросил Егоров, с неудовольствием отметив, что в его голосе появились заискивающие нотки. - Не то ведь, сам понимаешь, чтобы собрать нужную сумму, нужно время.

Вместо ответа С Печки Бряк махнул рукой, посмотрел на Егорова тяжело, с плохо скрытой печалью и снова махнул рукой.

- Нисколько, - сказал он, - другому бы это стоило большой суммы, тебе - нет. - Бывший боцман снова налил в фужеры янтарного душистого коньяка. - Давай, Иван, выпьем за наше с тобой общее прошлое. Все-таки оно здорово греет нас в настоящем.

- Давай, - Егоров с удовольствием, со вкусом и смаком выпил, так же со вкусом и смаком закусил - он все умел делать привлекательно, вкусно, потянулся за долькой ананаса и, сладко почмокивая губами, сжевал её.

Похвалил южный растопыристый фрукт:

- Хор-рош, зар-раза колючая! А то у нас, бывает, такую недозрелую кислятину продают, что её в рот засунуть невозможно. А этот - тает. Сахар с вареньем... - И, вспомнив о своих дальних хохлацких корнях, добавил, коверкая язык: - Це дюже гарно. Сало в шоколаде!

Через двадцать минут С Печки Бряк, расслабленный воспоминаниями и коньяком, здорово захмелел, опорожнив одну бутылку "хеннесси", он достал другую, и Егоров, чтобы не напиться, поспешил откланяться.

Ольга Николаевна позвонила знакомому калининградскому подполковнику:

- Ну как поживает свободная экономическая зона?

- Цветет и пахнет!

- В чем это выражается?

- В том, что я "опель" здесь могу купить за две тысячи долларов. А в Москве сколько он стоит?

- Не знаю, - сказала Ольга Николаевна, хотя сразу вспомнила, что нарядный "опель", отнятый "мальчиками" - Каукаловым и его напарником - у артиста балета Большого театра, ушел в Грузию за десять тысяч долларов.

- Как минимум шесть, - сказал подполковник.

- Ну что там пострадавший... как его фамилия? - Ольга Николаевна взглянула в блокнот, лежавший перед ней на столе. - Ага, вот... Левченко.

- А что Левченко? Права не получил. И не получит. Переведен на должность слесаря - чинить автомобили. Поскольку он два года не был в отпуске, то сразу после перевода на новое место взял отпуск. Вот, собственно, и все, Олечка! Отдыхает. Гоняет, наверное, зайцев в полях под Калининградом либо приводит кому-нибудь в порядок автомобиль.

- Это точно?

- Абсолютно точно. Наша фирма, как известно, Олечка, веников не вяжет.

- Зато делает хорошие гробы! - Ольга Николаевна призывно, по-девчоночьи звонко рассмеялась, и подполковнику захотелось немедленно очутиться в Москве.

Прибыв домой и приняв с дороги ванну с пеной, пахнущей сиренью, - в Москве сейчас появилось много новой "банной косметики", разных травяных настоев, шампуней, мазей, мыла, цветочных отваров, лосьонов и тому подобного, и Новелла Петровна отводила душу, она уже всю ванную заставила флаконами, пузырьками и пузырями, стеклянными и пластмассовыми емкостями, банками и пластиковыми коробочками, - Каукалов, весело подпрыгивая на одной ноге, пытаясь вытряхнуть из уха прилипчивую капельку, застрявшую внутри, поинтересовался у матери:

- Ма, мне тут, пока я жарился под солнцем в Египте, никто не звонил?

- Ну как же, как же не звонил... Еще как звонили. Один хрипун, например, раза три уже объявлялся. Я тебе сейчас фамилию его скажу, она у меня на бумажке записана... - Новелла Петровна прошла в свою комнату, поковырялась там в бумагах и выкрикнула: - Арнаутов его фамилия. Есть у тебя такой знакомый, а? Вроде бы есть. Ты в армии с каким-то Арнаутовым служил. Не он ли, Жень? Только голос у него что-то очень быстро постарел.

Каукалова раздражала болтливость матери. Он понимал: чем дальше - тем будет хуже. В старости почти все люди становятся надоедливыми болтунами. Это болезнь, от которой нет лекарств.

Услышав фамилию старика Арнаутова, Каукалов перестал скакать на одной ноге.

Новелла Петровна встревожилась.

- Случилось что-нибудь, Жека?

- Ничего не случилось, - отрезал Каукалов, вытерся насухо полотенцем и позвонил деду.