Госпожа трех гаремов - Евгений Сухов

О печали казанской ханум Сююн-Бике Сулейман Законодатель узнал только на исходе девятой луны. Посол в Казанское ханство паша Омар осмелился поцеловать загнутый конец туфли султана, пахнущей соком роз, и сообщил недобрую весть:

— Шах-Али очень зол на свою жену, она пыталась отравить хана. Вот тогда он спросил позволения урусского царя Ивана отправить женщину подальше от Казани.

— Урусский царь согласился? — Сулейман выглядел безмятежным, и, если бы визирь не знал своего властелина, мог бы подумать, что новость не тронула его совсем. — Этот московский царь, вышедший из болот, видно, мнит себя большим правителем.

— Царь Иван прислал в Казань эмира, звезда моего сердца, который и забрал с собой бедную женщину. Теперь она в Москве, томится где-нибудь в зиндане. Говорят, что она горько плакала, когда расставалась с Казанью.

— О чем еще говорят в Казани?

— В народе рассказывают, будто бы Сююн-Бике просила дать ей на Казанской земле хотя бы маленький улус. Но царь Иван не согласился. — Посол видел туфлю султана, расшитую тюльпанами. Он не осмеливался заглянуть повелителю в глаза, а когда наконец набрался мужества и украдкой посмотрел на него, то увидел, что Сулейман рассержен и его чуткие пальцы теребят на левом мизинце огромный бриллиант, искусно запечатанный в золотую корону. — Народ прощался со своей бике, стоя на коленях и сняв шапки.

— Продолжай, — тихо отозвался султан, и его лицо покрылось бледностью. Разве обида, причиненная Сююн-Бике, не вызов великому Сулейману Законодателю? — Какие еще новости в моем улусе?

— Гяуры увезли все сокровища Казанского ханства в Москву.

— Так, — протянул Сулейман и сорвал с мизинца перстень.

Он поднес его близко к глазам, словно хотел усомниться в чистоте камня. А свет, попав внутрь, сломался на гранях и заиграл тысячами бликов. Султан попытался надеть перстень на безымянный палец, но золотой обруч оказался тесноват. Посол осмелился еще раз украдкой взглянуть на повелителя и увидел, что губы его зло вытянулись. Паша со страхом подумал, как бы это раздражение не обратилось против него. Но тюрбан султана, в знак особого расположения к Омару, слегка наклонился вперед.

— Необрезанные гяуры посмели забрать то, что по праву принадлежит только одному мне. Этот урусский царь вторгнулся в мои владения. Разве подобает сносить такую обиду повелителю половины мира?! Сююн-Бике дочь ногайского мурзы Юсуфа? — посмотрел сверху вниз на распластанного вельможу Сулейман.

— Так оно и есть, о звезда моего сердца.

— Так вот, — Сулейман все-таки надел перстень на мизинец. Потом ладони султана отыскали подлокотники трона, и пальцы крепко сжали зеленый бархат. — Сегодня же ты отправишься в Ногайскую Орду и повелишь Юсуфу выступить против Москвы. Я разрешаю тебе взять корпус янычар. Думаю, мои воины не будут помехой.

Сулейман махнул рукой, будто хотел отделаться от назойливой мухи. Встреча была закончена, и посол еще раз осмелился приложиться губами к драгоценной туфле султана, потом, протирая шаровары о черный мрамор, попятился на коленях к выходу.

Было жарко, и стоявшие по обе стороны от Сулеймана янычары махали павлиньими перьями, нагоняя к светлейшему лицу живительную прохладу.

Омар въезжал в Ногаи с большими дарами. Юсуф оставался подвластен Сулейману, но о его строптивом характере и изворотливом уме ходили легенды, и паша щедрыми подношениями во что бы то ни стало хотел склонить на свою сторону своевольного и упрямого мурзу.

Посла Оттоманской Порты по обыкновению встречали пышно. Едва показалась вдали крытая повозка паши, как заиграли трубы, забили барабаны и густым звучанием разошлись над непричесанным ковылем звуки фанфар.

Омар велел остановить карету, и тотчас четверо мускулистых чернокожих рабов подставили носилки к самым ногам посла. Он утопил свое могучее тело в мягких одеялах, после чего тронул концом нагайки плечо негра:

— К воротам.