Огарева, 6 - Юлиан Семенов

Степанова разбудил телефонный звонок.

— Митя, привет, это Костенко.

— Здравствуй, старичок.

— Я не разбудил тебя?

— Что ты! Я начинаю трудиться с шести.

— Ну, слава богу. А то я испугался — у тебя голос сонный. Слушай, мне надо к тебе подъехать. Можно?

— Осел! Что значит «можно»?

— Это я демонстрирую уважение уголовного розыска к труду литератора.

— Ну, извини. — Степанов усмехнулся.

— Да нет, пожалуйста… — в тон ему ответил Костенко. — Значит, я через двадцать минут у тебя.

— Голодный?

— Сытый.

— Жду.

Костенко приехал ровно через двадцать минут.

— Я к тебе на полчаса, старина. Ты мне нужен в качестве эксперта по кино.

— Что-нибудь интересное?

— Пока гиблое дело. Верчу. Начнет проясняться — расскажу. Помоги с кинематографом, Митя.

— Никто не в состоянии помочь кинематографу, — пошутил Степанов. — Даже уголовный розыск. Что именно тебя интересует?

— В киногруппе целый день вертелся чужой человек. Потом этот тип исчез, а мне он очень нужен — мы его давно ищем. Подскажи, с кем мне там поговорить, я ведь этого киношного мира не знаю. У кого мне спросить, скажем, мог ли посторонний, находившийся во время съемок на площадке, попасть в кадр.

— Поговори с ассистентом режиссера, он имеет много контактов с людьми, потому что именно ассистенты отвечают за актеров и за реквизит.

— То есть?

— Ну вот завтра у тебя съемка, а тебе нужно пригнать в кадр слона. Ассистент едет в зоопарк, интригует заведующего, обещает достать высокие сапоги жене бухгалтера и привозит слона. После этого на него кричит директор, почему он уплатил больше нормы смотрителю, а режиссер кричит на директора и предлагает ему самому сыграть роль слона, а оператор сообщает, что солнце ушло, съемка в этот день отменяется, и ассистенту объявляют выговор.

— У тебя веселое настроение, Митя, это хорошо. Я бы посмеялся вместе с тобой, но у меня самолет. А мне надо выяснить, мог ли случайный в киногруппе человек попасть на пленку.

— Случайные люди могут попасть на пленку, Слава. Только скорее всего они попадут на пленку фотографа группы. Он обязан снимать каждую мизансцену. Вполне вероятно, что кто-то из посторонних может оказаться на втором плане. Поговори с гримерами. Попроси отобрать из сотни актерских фотографий те, где есть сходство — хотя бы типажное — с человеком, которого ты ищешь. Попроси их, наконец, загримировать актера под твоего подопечного. Если в группе был художник и он общался с тем гражданином Икс, попроси набросать портрет по памяти.

— У тебя какого-нибудь болеутоляющего нет?

— А что?

— Не знаю. Брюхо ноет. Вернее, болит. Говоря откровенно, чудовищно болит.

— Врачам показывался?

— Не рачок ли у меня, Митя?

— Идиот!..

— Это еще надо доказать… Ты же сам проповедовал, что наше поколение слабее пятидесятилетних, потому что те не знали радиации в детстве и городских шумов в юности.

— Это я проповедовал потому, что у меня у самого болело сердце и я думал, что перенес на ногах инфаркт. Ерунда. Отдохни недельку — и все пройдет.

— Левону тоже говорили — ерунда, все пройдет. А болело у него там же.

Костенко снова вспомнил Левона: за месяц перед смертью, когда он знал уже, что ремиссия кончилась и счетчик начал шершаво отсчитывать последние дни жизни, он позвонил Костенко и пригласил его на студию.

— Я хочу показать тебе материал, — сказал тогда Левон. — Кёс предложил мне сняться в его картине, я роль жулика играю…

Костенко приехал на «Мосфильм», и они сидели вдвоем в «яичном зале» (так в шутку называли маленький просмотровый зал, потому что он был декорирован ячеистыми картонками, в которые упаковывают яйца: выяснилось, что эти картонки хороши для звукопоглощения), и Левон пристально смотрел на Костенко, думая, что тот, увлеченный происходящим на экране, не видит его взгляда. А Костенко видел глаза Левона, он научился видеть все вокруг себя, и он видел в глазах друга такую боль, что в горле запершило, но он заставил себя засмеяться и, не поворачиваясь к Левону, сказать:

— Я не думал, что ты такой великолепный актер.

— Тебе не кажется, что я на экране выгляжу полным дохляком?

— Почему?

— Экран — хитрая штука, Славик… Он, как наждаком, сдирает всю неправду. Наивно думают, что грим спасет. Ерунда. Грим еще больше подчеркивает…

— Что имено подчеркивает грим?

Левон достал сигареты, протянул Костенко. Тот кивнул на табличку «Курить строго воспрещается». Левон отмахнулся:

— Правила написаны для того, чтобы их нарушать…

— Ты не ответил мне, Левон…

— Э, ерунда!.. Я хочу нарушить правила, которые мне предложили в клинике год назад… Только не говори, Слава, что я хорошо выгляжу, ладно? Тогда я приглашу тебя консультантом в мою новую картину.