Особая примета - Евгений Евгеньевич Сухов

— Парень, ты чего? — пытался растормошить его Иван Петрович. — Поднимайся давай. Не лежи! — Тело Николая безвольно колыхалось из стороны в сторону. — Врача! Позовите врача!!! — застучал сокамерник кулаками в дверь, глухо сотрясавшуюся под ударами. — Человеку плохо!

В коридоре раздался грубый окрик:

— Ты у меня сейчас поорешь! Быстро тебя успокою!

— Человек умирает. Взгляните!

Приоткрылся дверной глазок. Некоторое время надзиратель созерцал неподвижно лежащего на нарах Николая, а потом сказал:

— Позову сейчас. Больше не колоти в дверь.

Пролежав несколько минут, Николай негромко застонал, а потом приоткрыл глаза и прошелестел губами:

— Что со мной было?

— Уф! Живой, — вздохнул Иван Петрович. — Я думал, что ты уже богу душу отдал. Ты закашлялся сначала, а потом свалился.

— Это от боли.

Тяжелая дверь громыхнула, и в камеру в сопровождении крупного надзирателя вошел врач с саквояжем в руке.

— Где тут умирающий? — недовольно произнес он. — Никого не вижу. Все живы-здоровы.

— Парень без сознания лежал, — сказал Иван Петрович. — Плохо ему было.

— Что болит?

— Грудь, — негромко выдохнул Николай.

Приблизившись к шконке, лекарь стал пальпировать грудную клетку Николая. Любое прикосновение отдавалось сильной болью в груди. Требовались большие усилия, чтобы не застонать.

— Так, все ясно. Сломано два ребра. Ничего страшного… Упали, молодой человек?

— Упал.

— Что же вы такой неловкий? Нужно беречь себя. Это в молодости кажется, что здоровью не будет конца, а вот с возрастом начинаешь понимать, что это далеко не так… Напишу, таким образом… «Падение с высоты собственного роста». Не возражаете?

— Нет.

— В качестве лечения пропишу вам покой, и чтобы не особенно напрягались. А то знаю я вас, молодежь! Всё норовите какие-то подвиги совершать! А оно потом вон как оборачивается.

— Его бы в больничку, доктор, — подсказал Иван Петрович. — Там он хоть как-то отлежится, полегче будет.

— А это вам не пансионат и не санаторий, чтобы было легче, — нахмурился лепила. — Это тюрьма! Легкой жизни вам здесь никто не обещал. Да-с… Больнички ему не будет, но попрошу, чтобы выделили отдельную камеру. Есть еще какие-то жалобы? Могу предложить лист бумаги с карандашом.

— Не нужно. Жалоб тоже не имеется, — отвечал Николай.

В этот же день Николая Козицкого перевели в одиночную камеру, а вскоре к нему заглянул следователь Худайкулов.

— Значит, жаловаться не пожелал? — скривил он губы. — Только это тебе вряд ли поможет… Впрочем, есть один хороший выход. — Открыв папку, с которой следователь вошел в камеру, он вытащил из нее несколько отпечатанных листов бумаги и предложил: — Будет не так скверно, если ты подпишешь эти бумаги. Тебе даже думать не нужно, здесь все за тебя написано. Надеюсь, что ты уже все понял и будешь благоразумен.

— Я все понял и подписывать не стану.

Следователь неодобрительно покачал головой:

— Упрямый ты, однако. До большой беды доведет тебя твое упрямство. Ну ладно, я тебе больше не советчик, только потом пеняй сам на себя.

* * *

Николай Козицкий оказался сильнее, чем это показалось поначалу. Следовало заняться Богомольцевым. Из следственного изолятора ему сообщили, что парень как-то сник. Ушел в себя. Не желает ни с кем общаться. Оказавшись в неволе, Богомольцев испытывал серьезную психологическую ломку, следовало воспользоваться его нестабильным состоянием. Если надавить на него покрепче, может, что-то и получится…

И капитан Худайкулов взялся за него всерьез.

После третьего жесткого допроса Александр все-таки сознался. Вытирая с разбитой губы кровь, Богомольцев под диктовку следователя Худайкулова написал, что это он проник на территорию продовольственного склада: обманом принудил женщину-сторожа открыть складскую дверь, после чего убил ее и набрал полмешка продуктов, что попали ему под руку.

Прочитав написанное, Худайкулов с довольным видом кивнул, отложил признание в сторону и потребовал:

— А теперь напиши и на своего дружка Николая Козицкого, как вы с ним склад грабили, как бедную женщину убивали… Понимаю, момент неприятный, ты уже многое забыл из того, что произошло. Ну так я тебе напомню.

Александр, уже сломленный, не в силах что-либо возразить, написал под диктовку следователя, что гражданин Николай Козицкий ждал его на улице и должен был подать ему сигнал опасности, если бы вдруг к складу стал кто-нибудь приближаться. Его лжесвидетельство тем самым сделало несговорчивого парня пособником в убийстве и ограблении. Показания Козицкого теперь для обвинения в соучастии стали ненужными. Довольный своей работой, по его мнению исключительно хорошо проведенной, Мирза Фахрутдинович начал готовить документы для передачи дела в суд. Раскрытие убийства и ограбления в несколько дней — это не шутка! Вне всякого сомнения, столь выдающийся результат — его личная значительная заслуга.

Оставалось только предполагать, по какой шкале поощрений оценит столь значимый результат работы вышестоящее начальство.

Глава 4. Новое дело майора Щелкунова

О том, что брата обвиняют в убийстве, Ирина узнала от своей бабки. Как это ни странно, но пересуды по поводу ареста Сашки старая и почти напрочь глухая старуха услышала-таки от поселковых баб и намотала информацию на ус. Едва ли не в буквальном смысле этого слова: уже пару лет, как у нее стали произрастать на сморщенной губе усы. Редкие, белесые и жесткие, как еловая хвоя. Собственно, о том, что Сашку Богомольцева арестовали за убийство охранницы продуктового склада, знал уже весь городской поселок (скверные слухи имеют свойство распространяться стремительно), и бабы судачили об этом едва ли не на каждом углу. Событие все-таки неординарное и требует живейшего обсуждения.

Бывает, конечно, что забирают в каталажку, но случаи всегда рядовые: голову кому-то проломят в драке; иной раз на базаре карманника задержат; домушника отыщут, ограбившего квартиру. Да мало ли из-за чего можно в тюрьму загреметь! Но вот убийство… Такое происходило крайне редко! Последний раз случилось три года назад, когда фронтовик, вернувшийся с войны, застал жену с другим. Не мешкая порешил обоих! Потом, уже обливаясь горючими слезами, достал водку из сидора, которую хотел выпить с женой, и, глядя на трупы, вылакал ее прямо из горлышка. Затем пустую бутылку поставил под стол и принялся спокойно дожидаться милиции.

Когда Ирина отправилась на базар за молоком, то на нее косились, провожали долгими неодобрительными взглядами, но причин столь разительно изменившегося к себе отношения соседей и хороших знакомых она не понимала. О происходящем хотелось поговорить с бабкой, но она отлучилась по каким-то своим неспешным старческим делам, обещала скоро прийти, но почему-то задерживалась.

И вот когда