Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

Тут, к моему изумлению, детектив разжимает пальцы, и я приподнимаюсь с асфальта, опираясь на расставленные ладони. Мои руки напрягаются, грозя сломаться, как пара спичек. Детектив вежливо покашливает, и я понимаю, что он протягивает мне руку, предлагая помочь, но смотрю на собственную – холодную, липкую, покрытую грязью – и встаю на ноги самостоятельно. После валяния на асфальте мое платье украсили «пятна Роршаха» [3] из грязных разводов, а тонкую белую ткань крест-накрест пересекли многочисленные затяжки. Самое место в мусорном баке.

– Почему ты сбежала?

Мой тяжелый взгляд не заставил детектива отпрянуть. Он стал старше, смятенно понимаю я. Конечно, старше. Ведь не бессмертный же ангел он какой‑нибудь. Просто человек, из плоти и крови. Вот только для меня лично он всегда был чем‑то гораздо большим.

Его волосы… Легкая седина на висках. Может, десять лет назад они уже вовсю серебрились, а я просто была в отключке и не заметила? Его кожа выглядит чуть иначе, а на подбородке и под скулами появилась щетина, которой я не помню по нашей прошлой встрече. Зато глаза – они в точности такие же, как в тот день, когда он нашел меня. Мне все еще приходится запрокидывать голову, чтобы заглянуть в них.

– Я коп, Лэйни. Тебе не стоило убегать.

– Мне известно, кто вы такой, – говорю я.

– Правда?

Я изо всех сил пытаюсь перекрыть эмоции, не дать им просочиться в мой голос.

– Я вас помню, – добавляю я и спешу перевести дыхание. – Я что, арестована?

– Пока не знаю. Почему ты сбежала?

Я опускаю голову, и упавшие волосы скрывают мое лицо.

– Ты знаешь, зачем я пришел сегодня?

– Нет.

Беспардонная ложь.

– Посмотри на меня, Лэйни.

– Лэйн, – резко возражаю я.

– Что?

– Лэйн. Никто не зовет меня «Лэйни», кроме моей психиаторши.

Понятия не имею, зачем я это сказала. Детектив Ортис – не тот человек, кого я помню, не тот, кем я его себе представляла, и он здесь не ради меня – это я знаю точно. Но он кивает так, словно все понимает.

– Значит, Лэйн… – Почему‑то это имя в его устах звучит даже лучше обычного, как‑то мягче, что ли. – Ты можешь поговорить со мной как нормальный человек? Я не хотел бы сковывать тебя наручниками.

Его взгляд падает на мои руки – прежде, чем он успевает себя одернуть. Я тоже смотрю на них, покручивая один из браслетов на правом запястье. Мы одновременно поднимаем глаза, и его твердый взгляд упирается в мой. Не могу прочесть мысли детектива, как ни стараюсь; все равно что глядеть в непрозрачную, мутную воду.

– Зависит от обстоятельств, – говорю я.

– Пообещай мне, что не рванешь наутек.

Чтобы вернуть дар речи, мне приходится сглотнуть закупоривший горло ком.

– Арест грозит мне проблемами. Но это вам и так известно.

Он шумно выдыхает.

– Я не стану тебя арестовывать. При одном условии: ты поговоришь со мной, Лэйн. Выслушаешь меня и ответишь на все мои вопросы. Не для протокола пока что. И лучше бы так и осталось.

Пускай думает, что мое молчание прячет за собой согласие.

– В общем, Лэйн… – Он едва успевает осечься и прикусить окончание того, другого имени. – Мы расследуем исчезновение девочки.

Я коротко киваю.

Детектив Ортис медленно произносит имя Оливии, не отрывая от моего лица тяжелого, настороженного взгляда. Ждет, чтобы я как‑то выдала себя.

– Что с ней случилось? – Мой голос настолько хрупок, что вот-вот треснет.

– Пропала без вести, уже с неделю назад. Ей десять лет. – Он продолжает наблюдать, тщетно дожидаясь хоть какой‑то реакции. – Тебе все равно?

– Меня это никак не касается, – выпаливаю я, задыхаясь.

– Оливия Шоу воспитывалась в семье приемных родителей.

Я зажмуриваюсь. Дыхание у меня неровное и слишком частит, а в ушах глухо гудят удары пульса. Издалека доносится тихий скрип – мой собственный зубовный скрежет.

– Вы напрасно тратите свое время. Откуда мне что‑то знать?

– Лэйн… Она – твоя дочь.

Глава четвертая

– Нет, она мне вовсе не дочь. Ее мать зовут Жаклин Шоу.

Я понимаю, что выдала себя, но исправлять ошибку, прикусывая длинный язычок, уже поздно. Теперь детектив Ортис знает, что я знаю. Он понял, что я интересовалась Оливией, искала сведения о ней.

– И тебе не жаль эту девочку? Даже не возникло чувства, будто…

Слезы жгут мне глаза. Уж и не знаю, сколько секунд спустя я вновь обретаю способность говорить.

– И каких еще, на хрен, чувств мне, не хватает, по-вашему?

Слова вылетают уродливыми, жестокими и исступленными. Детектив морщится, и мне хочется взять их обратно, но в то же время в моей груди бурлит гнев – он плещет через край, вытесняя боль. Что мне полагается чувствовать? Кто я этой девочке? Как мне следует относиться к ребенку, чей отец три года продержал меня в подвале и при этом…

К девочке, которую я ни минуты даже не подержала на руках! Я валялась в отключке, мирно дрейфуя по морю анестетических препаратов, а когда очнулась, ребенка уже унесли. Оливию могла удочерить семья, живущая по соседству или на другом конце страны, она вообще могла родиться мертвой, – мне и невдомек.

– Я тут вообще ни при чем! – реву я, захлебываясь злостью. – Прекратите зря тратить свое время!

Я отчасти ожидаю, что детектив что‑то сделает, чем‑то возразит. Или хотя бы влепит мне затрещину, уж ее‑то я заслужила. Но, к моему разочарованию и ярости, он лишь терпеливо ждет, пока я закончу свой скорбный монолог.

– Что ж, не хочу вас разочаровывать, но я видела ее один-единственный раз, на стандартном объявлении о пропаже человека. А теперь, пожалуйста, вы можете просто отстать от меня?

– Мне очень жаль, – говорит он, – но я не могу так поступить.

– Я не пыталась вернуть ее себе, – сипло заявляю я. – Если вам интересно.

– Ничего подобного я не говорил.

– Тогда что вы ожидали от меня услышать? Почему вы здесь? – Какая‑то часть меня уже знает ответ или, во всяком случае, смутно догадывается о нем. – Что вам нужно от меня на самом деле? Почему именно вы, хотя явиться мог кто угодно другой? Почему ко мне такое внимание?

– Во-первых, я детектив, и мне было поручено это дело. Мне в голову бы не пришло посылать кого‑то другого вместо себя. Во-вторых… Я хотел поговорить с тобой неофициально, без протокола. Твои обстоятельства мне известны. Не хотелось доставлять тебе лишних неприятностей.

– Ну, уже без шансов. Теперь меня наверняка выгонят с работы.

Тишина в проулке за