Без жалости - Лоис Гилберт

Когда родители умерли, мне было всего два года. Об отце у меня не сохранилось никаких воспоминаний, и думаю, что именно по этой причине мне его особенно недоставало.

Наших родителей звали Эдвард и Каролина. Когда бабушка о них рассказывала, они представлялись мне сказочными принцем и принцессой, которые были очень красивы и мудры и в соответствии с правилами, существующими в сказках, должны были дожить до глубокой старости. На самом деле их жизнь была куда прозаичнее, а ее финал оказался трагическим. Они поженились совсем молодыми и жили на ферме, чтобы не тратить зря деньги за съем квартиры. Мой отец учился и работал в архитектурном институте в Корнелле, куда ему приходилось ездить чуть ли не каждый день. Каролина была единственным ребенком моей бабушки, и из того, что она мне о ней рассказывала, а еще больше из ее вздохов, которыми эти рассказы сопровождались, я поняла, что бабуля любила ее до безумия.

Каролина и Эдвард погибли в автомобильной катастрофе. Бабушка редко говорила об этом. Стоило мне только затронуть эту тему, как она замыкалась в себе, а ее лицо начинало болезненно морщиться. Со временем я приучила себя к мысли, что детали этого трагического происшествия так и останутся нераскрытыми и сведения о том, как и при каких обстоятельствах погибли мои родители, бабушка унесет с собой в могилу.

После смерти дочери и ее мужа бабушка усыновила и удочерила нас с Райаном, воспитала как родная мать. Когда случилась трагедия, ей было только сорок пять, и многие думали, что она и в самом деле наша мать. Я всегда ужасно гордилась бабушкой, особенно после того, как у меня появилась Эми и я на собственном опыте узнала, что значит быть матерью.

Бабушка — героическая женщина: одна, без мужа и всякой поддержки со стороны вырастила и воспитала нас двоих и, кроме того, ухитрилась дать нам образование. Не следует забывать, что, помимо нашего воспитания, она еще ведала делами фермы и написала тринадцать книг.

По-моему, ферма — лучшее место для воспитания детей. Это своего рода заповедник, где молодняк целый день носится на свежем воздухе и, находясь в неразрывной связи с природой, быстро набирается нужных для жизни сил.

Если считать и Эми, на нашей ферме воспитывалось пять поколений из клана Макбрайдов. Наш дом стоял на пригорке уже как минимум сто лет, а выстроил его мой прадедушка Мэтью Скотт Макбрайд. Дом был построен в псевдоклассическом стиле, очень популярном в этих краях в начале века. Он состоял из двух этажей и был выкрашен белой краской, а все ставни — темно-зеленой. С восточной стороны к дому примыкало высокое крытое крыльцо. Большинство окон сохранило еще стекла, вставленные во времена прадедушки Мэтью. Они были, казалось, неимоверной толщины и от времени слегка помутнели. Каждая дверная рама в доме по причине ее древности была укреплена досками, а все ступени на лестницах от времени и от поступи многочисленных потомков рода Макбрайдов истончились, рассохлись и теперь скрипели.

Замедленный ритм жизни в доме подчеркивало громкое тиканье настенных часов да глухое урчание собак, спавших на ковриках в гостиной и на кухне. Толстые деревянные стены и сложенный из серых валунов большой камин, который напоминал мне часового, даже сейчас создавали у меня устойчивое ощущение безопасности и защищенности от превратностей жизни.

Как всегда, обстановка дома подействовала на меня успокаивающе. Я задышала полной грудью и стала смотреть в окно на подернутый рябью пруд.

Белые стены дома особенно привлекательно выглядели со стороны. Подъездные дорожки были вымощены булыжником, а по берегу пруда и вокруг дома росли столетние ивы. Строение венчал шпиль, который был виден за несколько миль до усадьбы.

Поля вокруг дома, осенью палевого цвета, в некоторых местах были огорожены. Пригорок среди полей, на котором стоял дом, придавал зданию еще более величественный вид, и оно казалось сказочным замком, бог знает каким ветром занесенным в эту американскую глубинку.

Все, кто видел дом в первый раз, неизменно им восхищались.

Восхищение, однако, сменялось недоумением, когда гости входили внутрь. В доме было темно, а его интерьер — за исключением, быть может, комнаты Райана — носил на себе следы разрушительной работы времени и жучка-древоточца. Местами в доме было грязновато, а старая мебель представляла собой пестрое собрание всех времен и народов. В гостиной над каминной полкой висела побитая молью оскаленная голова медведя, а тяжелые длинные шторы из красного бархата напоминали старый театральный занавес. На стеллажах вдоль стен располагалось не меньше тысячи затрепанных книжек, а также многочисленные периодические издания, среди которых можно было обнаружить старые подшивки журналов «Лайф» и «Нэшнл джиографик».

Офис и хирургический кабинет Райана, пристроенные к задней части дома, выглядели по сравнению с остальным комплексом неорганично. Райан делал все сам на скорую руку и из дешевых материалов, поскольку не знал, сколько времени ему придется провести на ферме. Тем не менее спальня Райана была чистой и светлой, обставлена дорогой мебелью ручной работы из ценных пород дерева.

Райан разлил кофе по кружкам и одну из них протянул мне.

— Стало быть, ты не узнала того человека?

— Нет, не узнала.

— В любом случае это чрезвычайное происшествие. Вот будет фокус, если в конце концов выяснится, что мы знали убитого.

— Это было ужасно, Райан. — Я обхватила кружку обеими руками, чтобы согреть пальцы. — Но самое главное, что убийца все еще здесь, в наших краях.

— Кто знает? Может, он уже за тысячу миль от этого места.

— Ты в этом убежден? — спросила я.

— Во всяком случае, мне бы очень хотелось в это верить. — Райан скупо улыбнулся мне. — Может, не будем посвящать бабушку во все детали?

Я покачала головой. Эмили Энн Макбрайд было семьдесят пять лет, она родилась на ферме, и мы оба знали, что малейшая попытка умолчания с нашей стороны будет воспринята старушкой как личное оскорбление и удар по раз и навсегда установленным ею железным стандартам того, что называется хорошим тоном.

Бабушка вставала поздно, и я была рада, что звон коровьего колокольчика ее не разбудил.

«Пусть поспит еще немного», — решила я. Но как только я об этом подумала, вошла бабушка и неслышно, как туман, заскользила по кухне. У меня не было ни малейшего представления, сколько времени она простояла в дверном проеме и что слышала из нашего с Райаном разговора.

У бабушки было красивое лицо, на которое годы наложили отпечаток в виде глубоких характерных морщин, придававших ее чертам выражение абсолютно уверенного в себе человека, что, в общем, соответствовало истине. В бабке было почти шесть футов, и свой высокий рост, равно как и рыжие волосы — наследие наших далеких предков, шотландских горцев, — она передала всем остальным здравствующим ныне Макбрайдам, включая самую юную представительницу клана, Эми. Светло-голубые глаза бабушки, как у бесстрастного натуралиста, подмечали каждую мелочь происходящего у нас на ферме.

Ее седые редеющие волосы свободно струились по спине, и лишь на затылке их перехватывала маленькая голубая эмалевая заколка. Бабушка носила длинное зеленое шелковое кимоно, держалась абсолютно прямо и вид имела величественный — даже на кухне. Одевалась она всегда очень хорошо, отдавая предпочтение кашемиру, шелку, чистой шерсти и тонкому хлопку. В данную минуту выглядела она так, будто проснулась уже несколько часов назад.